Покупка и продажа книг

антикварные, букинистические книги

Покупаем книги преимущественно до 1850 г.

Наши услуги:

  • покупка старинных книг (Киев, Одесса, Донецк, Харьков, Львов, Днепропетровск)
  • продажа антикварных книг

Ждем Ваших звонков!

Поделиться:

 

Вы здесь

Типы из Записок охотника И.С. Тургенева в силуэтах Елиз. Бем. Санкт-Петербург: Экспедиция заготовления гос. бумаг. 1883. 20 л.ил.; 24Х30,5 см. Каждая иллюстрация сопровождается пояснительным текстом.

$0.00

Типы из Записок охотника И.С. Тургенева в силуэтах Елиз. Бем. Санкт-Петербург: Экспедиция заготовления гос. бумаг. 1883. 20 л.ил.

 

 

 

"Друг детей".

Е. М. Бём.

(Биографический эскиз).

   Взяв на себя смелость набросать небольшой биографический эскиз нашей высоко-даровитой художницы Елизаветы Меркурьевны Бём, избравшей себе совершенно особенную специальность, так широко и симпатично ей разработанную, — я исполняю свое сердечное желание поближе познакомить тех, кто прочтет мою безыскусную статью, с этой, в высшей степени симпатичной, высоко-образованной и развитой личностью, интересной и помимо ее художественного дара.

   Кто из нас не знаком с вышедшими из-под ее кисти детишками, чисто-русского типа, с их розовыми личиками, русыми кудряшками, наивными глазками и широко улыбающимися, или слегка надутыми губками? Кто, встретив этих детишек в оригинальных акварельных рисунках на выставках, или отпечатанных в виде карточек, заказываемых художнице со всех концов старого и нового света и раскупаемых на расхват, — не залюбуется, а часто и приветливо улыбнется этим крошкам, то в расшитых золотом, боярских кафтанах, то в рваных зипунишках и простых рубашенках; то в виде ангелочков, осененных грациозно-сложенными крыльями? Кто не угадает, рассматривая этих детишек, с какой любовью воспроизводила их художница, с ранних лет изучив их в натуре, на чисто русской почве?

 

I.

   — Если хотите знать мою родословную, — говорила мне Елизавета Меркурьевна, — то знайте, что во мне течет татарская кровь; так как мои предки были татары, по фамилии Индогур, — что значит „индейский петух“; а грамотой, дарованной Иоанном III, эта фамилия и переименована была в мою девичью фамилию Эндаурову.

   „Родилась я в Петербурге (12 февраля 1843 г.); но мне не было и шести лет, как семья наша покинула Петербург, переселившись в Ярославскую губ. в свое родовое именье. Самые лучшие воспоминания у меня связаны с деревней, и я сожалею тех детей, которые лишены этих радостей. Любовь к рисованью у меня была с самых малых лет; и я иначе себя не помню, как рисующей на всех клочках бумаги, которые попадались мне в руки. В письмах к своим подругам петербургским я постоянно вкладывала свои рисуночки куколок и животных; и вот это-то и обратило внимание людей несколько понимающих, что мне следовало серьезно заняться рисованьем.

   „Мне было 14 лет, когда по настоянию наших родственников Ильнных,*

   * Генерал Ильин, учредитель известного в Петербурге „Картографического заведения", был моим двоюродным дядей со стороны матери.

меня перевезли в Петербург, к ним, и я начала посещать школу „Общества поощрения художников, находившуюся тогда на Васильевском острове, в здании Биржи. Лучшими, счастливыми годами были те, что я занималась в школе! Приватных уроков рисования я никогда не имела; так что затраты на мое художественное образование были самые ничтожные. Руководителями нашими в школе были в то время такие мастера, как: Крамской, Чистяков, Бейдеман, Примацци (по акварели) и другие. Директорами школы были сначала Львов, бывший одновременно конференц-секретарем в Академии Художеств, при князе Гагарине, — а затем Дьяконов. Окончив школу, в 1864 году, с медалью, я не прерывала сношений со своим наилюбимейшим руководителем И. Н. Крамским и после летних занятий привозила ему всегда на дом, на его суд, все мои работы. Не могу не вспоминать, с чувством особой благодарности, как многим я ему обязана и с каким вниманием и участием он всегда ко мне относился!"

   Поступив в рисовальную школу в январе 1862 г.,*

   * Моя статья: „С.-Петербургская рисовальная школа“, была помещена в „Русской Старине", в ноябре 1889 г. в год исполнившегося 50-летия школы.

я почти не знала Е. М., тогда еще девицу Эндаурову. Я проходила младшие классы, она была уже в натурном, где я ее застала уже на выходе из школы, и она оставила только во мне впечатление чего-то изящного, с ее стройной фигурой и красивым лицом, именно мифологической Дианы. Говорю: именно, потому что мое первое, заглазное знакомство с Е. М. было по рисунку Шарлеманя, принесенному им в школу, на котором Е. М. была изображена в костюме Дианы, на маскарадном бале, о котором я приведу слова самой Елизаветы Меркурьевны.

   „Первый костюмированный бал в Академии Художеств был 29 декабря 1861 г. платный; второй же, 24 февраля 1862 — был повторением первого, по желанию президента Академии В. Княгини Марии Николаевны, взявшей 200 билетов для раздачи своим приближенным при Дворе, и кроме того художники посылали приглашения лицам, отличившимся своими костюмами на первом бале. Вот тут и я, как „Диана", получила даровое приглашение.

   Это был поразительный по красоте бал, с живыми картинами и пением за сценой, известной в ту пору, г-жи Лешитицкой. Шарлемань сделал тогда прелестный рисунок, изобразив целую сцену костюмированного бала, в том числе и меня в костюме „Дианы". Этот рисунок, показанный в школе, и укрепил там,за мной, как вы помните, кличку Дианы".

   Рассказав мне это, Е. М. показала письмо (с которого делаю копию) Шарлеманя к распорядителям юбилея Елизаветы Меркурьевны — 10 января 1896 г., о чем упомяну своевременно, — с приложением эскиза его прежнего рисунка.

   „Прошу принять сей рисунок не как портрет Е. М. Бём, в вечер художников 1861 г. 29 декабря и 24 февраля, — а как воспоминание того костюма, который пленял, как нас, художников, так и нашу незабвенную Августейшую Президентшу Имп. Ак. Художеств. Три костюма дамских выделялись из прочих своими античными драпировками; это были: княгини Гагариной, Елиз. Мер. Эндауровой и Софии Фед. Каменской. Рисунок костюмированного бала, который я исполнил полуакварелью, тогда был приобретен графом Николаем Кушелевым-Безбородко.

   „Прошу принять мою душевную признательность за доставление мне случая явиться, как давнишний поклонник симпатичного таланта Елиз. Мер. и ее самой, как друга детей и художницы-поэтессы.

А. Шарлемань“. (старейший пятничник).

   Возвращаясь к моему первому знакомству с Е. М. по рисунку ,Дианы“, прибавлю, что наше более близкое с ней знакомство последовало уже тогда, когда Е. М. была замужем и имела ребенка.

   „Установилось мнение, — говорила мне Е. М. — что с замужеством женщины всегда, или большей частью, кончают свои занятия искусством; все равно, музыка это или живопись или что другое, не находя для этого достаточно времени. Вспоминаю при этом слова нашего великого писателя Л. Н. Толстого, который говорит, что у кого есть призвание действительное, то для этого найдешь время, как находишь для того, чтобы пить и есть. И это совершенная истина; чувствую это по опыту. Любя всей душой свое занятие, я и по выходе замуж и после того, что имела ребенка, все также, если еще не более, занималась любимым делом. Только, конечно, с летами и благодаря обстоятельствам, изменился вкус и выбор сюжетов. Так, например, детский мир стал излюбленным для меня“.

   Остановясь на замужестве Е. М. (в 1867г.), скажу несколько слов об ее муже. Людвиг Францович Бём, венгерец по происхождению, но совсем обруселый, был очень образованный человек, талантливый скрипач и прекрасный преподаватель, бывший в петербургской консерватории сначала адъюнктом Ауера, а потом и профессором. Свое музыкальное образование он получил в венской консерватории и жил тогда у своего дяди, знаменитого профессора скрипки, Иосифа Бём, бывшего другом Бетховена и учителем целой плеяды известных скрипачей, как: Иохим, Лауб, Минкус, Эрнст и др.„ между которыми был и учитель Ауера. Особенно дружный с Иохимом, Людвиг Францович вместе с ним и жил у своего дяди, Бёма. Когда Л. Ф. был уже женат, он получил в наследство от дяди знаменитую скрипку Straparius и письмо Бетховена. Нежно любя свою, вполне достойную любви, жену, Л. Ф. постоянно восхищался ее талантом.

   — Знаете, говорил он мне, с любовью, смотря на те прелестные произведения кисти Е. М., которые она, бывало, показывала мне, во время моих к ней посещений: я не раз думал о том, что я не столько был бы удовлетворен, если бы жена моя была напр. музыкантшей и я, вернувшись из консерватории, еще полный часто фальшивыми звуками моих учеников, встречал бы и дома опять, хотя бы и хорошие, но все же музыкальные звуки! А тут я прямо отдыхаю на ее рисунках.

   И точно, — что кроме успокоения и даже умиления, могли принести эти очаровательные мордашки, с ямочками на розовых щечках; веселыми, а иногда слегка плутоватыми глазенками, с взъерошенными, русыми кудряшками; — все эти детишки, в их неистощимом разнообразии, с всегда так кстати прибранными пословицами или прибаутками?

   — И откуда только вы их выкапываете, все эти пословицы и поговорки? — удивлялся, бывало, Стасов, думавший, что он-то уж до самой глуби их докопался, и что дальше идти было некуда!

   А милая Е. М. скромно улыбалась и снова, при первой же новой серии своих карточек, как из неистощимого, чудодейского рукава, — выбрасывала и новых детишек и новые к ним прибаутки!

   Последние годы Е. М. получала массу заказов на карточки из Парижа. Один издатель даже сделал ей предложение, чтобы она работала исключительно для него, но, несмотря на чрезвычайно выгодные условия, Е. М. не захотела так рабски связать себя; главное, как бы разорвать связь с русскими издателями, что ей, как истой патриотке, особенно было не по душе! Изданные в Париже карточки были превосходны в напечатании там; и в настоящее время некоторые из петербургских издателей карточек с рисунками Е. М. посылают их для отпечатывания в Париж, Лейпциг и Мюнхен, отдавая последнему городу предпочтение даже перед Парижем.

 

II.

   У Елизаветы Меркурьевны был неистощимый запас маленьких натурщиков, и из всевозможных заготовленных с них эскизов она потом и черпала свои оригиналы, облекая их в разные костюмы.

   Лето она всегда проводила в деревне; первые годы по выходе замуж, в Ярославской губ. в имении Эндауровых, а затем, 13 лет подряд, в имении Балашевых, по Никол. жел. дороге, за станцией Тосно. Собираясь туда, Е. М. закупала целые охапки деревенских платков, лент и грошевых детских игрушек для своих друзей, окрестных крестьянок и их ребятишек, встречавших свою барыню*

   * "Бёмиха", как называли Е. М. ребятки.

хлебом-солью, в виде яиц и лесных ягод; а барыня, одарив всех, принималась за срисовывание своих маленьких друзей, во всех видах и положениях; чего они не только не избегали, но охотно позировали перед доброй барыней, которая, конечно, только при ее художественном навыке могла справляться с этими беспокойными, непоседливыми натурщиками.

   К этому времени принадлежит один из первых художественных силуэтов Е. М., изображавший отправлявшуюся в путь семью, состоявшую из: Людвига Фр., с охотничьим ружьем; Елизаветы Мер., ее маленькой дочки; меньшой сестры Е. М. — подростка четырнадцати лет; двух старух прислужниц, двух собак и кота.*

   * Силуэт этот, бывший на выставке "Blanc et Noir", был приобретен Третьяковым для его музея.

   Упомянув о сестре Е. М., остановлюсь теперь на ней. Любовь Меркурьевна Эндаурова была только короткое время в рисовальной школе, не пройдя всего курса. Имея особенную склонность к акварельной живописи, которая в то, позднейшее время, в рисовальной школе не процветала, — стала заниматься у своей сестры и, постепенно совершенствуясь, — избрав своей специальностью цветы и насекомых, — дошла до той превоеходной степени, что эти, выставляемые ей, — с 1887 года, на выставках цветы кажется, обдают вас, присущим им ароматом, а сверкающие яркими красками жучки и стрекозы кажутся совсем живыми! Многие из акварелей Л. М. были приобретены школой, как образцы ученикам, и всегда имея большой успех на выставках, красуются отпечатанными и на карточках; всегда составленные с большим вкусом и часто снабженные очень удачно подобранными художницей, стишками наших известных поэтов.

   О своих первых изданиях Елизавета Мер. разсказывала мне так:

   „С 1875 г. начала я издание своих первых силуэтов, литографируя их сама и на камне. Крамской очень сочувственно отнесся к этому. Заручившись сочувствием и художников и публики, я в продолжение многих лет ежегодно выпускала в свет по тетради новых силуэтов и имела им сбыт не только здесь, но и за границей. Детский мир и деревенская жизнь, близкие мне и самые симпатичные, служили мне сюжетом для силуэтов".

   И что за совершенство были эти силуэты, в которых вы угадывали даже выражение на лицах маленьких чернышей! Но рисование на камне очень утомляло глаза, что и было причиной, что Е. М. оставила совсем этот род рисованья, отдавшись всецело акварели.*

   * Прекращение изданий силуэтов совпало с юбилеем Е. М. — в 1896 г. когда их первому изданию минуло 20 лет.

Но, прежде чем перейти к ее акварельным рисункам, я остановлюсь еще на одном замечательном силуэте, именно портрете А. Г. Рубинштейна. Появился он самым импровизированным образом. Это было в то время, когда гениальный артист давал незабвенные, исторические концерты, как известно повторенные им три раза: раз в Петербурге, в Дворянском Собрании, раз в Москве и раз в петербургской консерватории, для ее учеников. Как жена профессора консерватории, Е. М. посещала эти последние, и вот, раз, заняв место, с которого ей особенно хорошо представлялась вся фигура пианиста, ей пришла мысль набросать его силуэт. Отыскался у кого-то карандаш, но бумаги не нашлось, и Е. М. на обороте своей программы набросила силуэт, со всей фигурой и роялью, т. е. создала новое совершенство, поразительное по выражению! Сам А. Г. Рубинштейн говорил потом Е. М., что это лучшие из всех его портретов! Набросанный на программе эскиз хранится в Публичной библиотеке, после того как с него отпечатали несколько тысяч экземпляров, разошедшихся всюду за границей, даже в Америке.

   Возвращаясь к акварельной живописи Е. М., скажу, что акварель была излюбленным родом живописи художницы; так что в школе, начав писать с натуры, она испросила разрешение употреблять иногда акварель, вместо масляных красок. За акварель же, в рисунке „Nature morte“, Е. М. получила большую поощрительную медаль от Имп. Академии Художеств. Помимо тех прелестных детишек, что появляются ежегодно на разных выставках, Е. М. может насчитать бесконечное число рисунков по заказу частных лиц, из которых особенно выдавались вещи, изготовленные для Высочайших особ. Несколько молитвенников, с живописью по пергаменту; веера: — для серебряной свадьбы греческой королевы, для бракосочетания Великой Княгини Ксении Александровны, несколько для Великой Княгини Елизаветы Феодоровны. Всего более было исполнено акварелей по заказу Великого Князя Сергия Александровича и графа С. Д. Шереметева, постоянных заказчиков художницы. За веер на выставке в Чикаго Е. М. была присуждена медаль, одна из четырех там розданных, также как за издание силуэтов и изделий из стекла.

   Упомянув о стекле, об этой новой отрасли искусства неистощимой Е. М., я перехожу к ее собственным словам:

   „В 1893 г. я, благодаря чисто случайности, пробую свои силы в новой для меня отрасли, а именно художественно-промышленной. Явилась у меня эта мысль, во время моей поездки в Орловскую губ. на Мальцовские заводы, где директором хрустального завода был мой брат, Александр. Формы для посуды брались мной из старины, как: братины, ковши, стопы, чарки, штофы и пр. Рисунки на них делались эмалью, по моим рисункам и наблюдениям; а иные и гравировались мной по воску, иглой, как офорты; но с той разницей, что травление было не крепкой водкой, а фтористой кислотой, на столько ядовитой, что надо надевать маску при травлении. Впоследствии, вещи из стекла, изготовленные по моим рисункам на Мальцовским заводе, были мной выставляемы на нескольких всемирных выставках Европы и Америки: в Париже, в 1900 г., где одним из первых покупателей был известный художественный критик Jules Claretie; в Мюнхене — в 1902 г., Милане — 1906 г. Везде им были присуждены медали (в Милане золотая), и все было распродано. Надо при том заметить, что за границей вещи эти более ценились, чем на родине, оправдывая пословицу о пророках...

   А какие это были прелестные вещи и отдельные и целые приборы умывальные, столовые, покрытые выпуклыми рисунками, то золотом, то разноцветными красками, будто самоцветными камнями, все в русском стиле, часто с русскими прибаутками. Что были за прелестные стеклянные рамки, на которых, среди прозрачных водяных струек и водяных растений, скользили рыбки или фантастические наряды, — русские, сказочные русалки! Был и винный прибор, приземистый русский штоф, зеленого стекла, с стаканчиками — „шкаликами“, все будто полное „зелена-вина“, с искусителями — бесенятами, в рисунках и пр.

   Д. В. Григорович, всегда болевший душой о том, что наши художники совсем мало уделяют своих сил художественно-ремесленной отрасли,*

   * Д. В. Григорович, первый внес в школу художественно-ремесленный род. — Это все конфетки, изумрудные брошки! — говорил он, рассматривая рисунки учениц. Им гораздо полезнее сочинять барельефы и рамки, рисовать все то, что может представить художественно-ремесленный интерес, более производительный и практичный!

тогда как за границей это наоборот, с восторгом отнесся к этим работам Е. М. и так ими заинтересовался, что при отправке вещей на выставку в Чикаго, в 1893 г., радостно приветствовал появление каждой вещи и собственноручно их разбирал и раскладывал.

   Мою краткую летопись об Елизавете Меркурьевне, как художнице, я закончу описанием ее юбилея, — 10 января 1896 г., — которым праздновалось: 30-ти-летие со времени окончания художницей школьного образования, с медалью; 25-ти-летие со времени получения ей большой, поощрительной медали от Академии*

   * Медаль эту Е. М. получила на акте Академии из рук ее предс. В. Кн. Марии Ник., отнесшейся к ней с полной любезностью. Это было последним присутствием В. Княгини на акте. Затем ее заменил В. Князь Владимир Александрович.

и 20-ти-летие со времени первого издания ее силуэтов.

   Переходя к описанию самого торжества, остановлюсь прежде всего на газетном о нем описании в „Новом Времени" (12 янв. 1896).

   „При совершенно исключительной обстановке праздновался первым дамским кружком юбилей известной художницы-силуэтистки, Е. М. Бём, в зале Имп. Общества поощрения художеств. Праздник художницы справлялся на торжестве искусства, на выставке картин И. К. Айвазовского. В залитой светом зале со стен глядели все последние труды маститого художника и сам он, добрый и здоровый, ходил среди них, среди массы гостей, явившихся на юбилей Елиз. Мер. А собрались почтить юбиляршу и художники, и артисты, и писатели и, конечно, все члены первого дамского кружка, с председательницей его Е. В. Сабанеевой и бывшей председательницей П. П. Куриар. Были на юбилее: вице-президент Академии Художеств, граф Толстой, ректор Академии Маковский, проф. Мещерский, Китлер, Куинджи, Репин. Была на лицо почти вся „Пятница“акварелистов: А. Н. Бенуа, Лагорио, Писемский, Алексеев, Брун, Вильд, Дмитриев-Кавказский, Егорнов, Куминг, Мазуровский, Соломко, Шарлемань, и др. Из мира писателей: П. Д. Боборыкин, А. Н. и Л. Н. Майковы, Д. В. Григорович, В. В. Стасов, г-жа Лухманова, Марков, певцы Мельников и Карякин н пр. и пр.

   Юбиляршу поздравляли еще утром. Дамы, члены кружка, встретили юбиляршу с букетом цветов и, при аплодисментах публики, ввели в залу, где при входе, на особых мольбертах выставлены работы Е. М., а в глубине залы, у картины Айвазовского „От штиля к буре“, поставлен портрет юбилярши. Здесь за столиком она принимала приветствия и поздравления. Их было много“.

   Прежде всего г. Собко прочел телеграммы от президента Академии В. Князя Владимира Ал. и от В. Князя Сергия Ал. Затем был прочитан адрес от Комитета Общества Поощрения Художеств, за подписью Председательницы Принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской.*

   * В назначенный Принцессой день, Е. М. была у нее, и была принята с чрезвычайной любезностью.

Далее адрес от почитателей юбилярши, прочитанный В. В. Стасовым. Он был очень оригинальной формы, — совершенно круглый, в парчевом переплете, вложен в русскую деревянную чашку на лотке, на котором помещен ящик с красками. Адрес от Москвы, между подписями на котором были такие имена, как: графини Уваровой, председательницы Археологического Общества; Забелина, известного ученого; Сизова, секретаря Исторического музея и другие. Адрес от русского женского Взаимно-благотворительного общества, от картографического заведения Ильина, где впервые печатались силуэты Елизаветы Меркурьевны; от петербургских художников; от редакции детского журнала „Игрушечка"; от школы кружевниц, которым по дружбе художницы с ее председательницами Новосильцевой и Давыдовой, — она часто делала наброски для кружев и вышивок, — к этому адресу роскошное полотенце, в старинном русском стиле, с золотым кружевом и надписью на полотенце, шелками, в стихах. Другое роскошное полотенце, атласное, вышитое шелками, от г-жи Шабельской. Адрес „от детей“ — был вложен в громадную, как бы мужицкую рукавицу, белой кожи, обшитой соболями с надписью золотом: „Тете Бем от детей“. Адрес был написан детской рукой одного из детей семьи Брюловых. Адрес от „Нивы“ был с подарком офортов Шишкина. От Зичи альбом с его рисунками, при любезном письме; от Сомова, — консерватора Эрмитажа, — издание картин Эрмитажа. От А. Н. Майкова — том его стихотворений, с посвящением юбилярше:

 

Ваш карандаш моя обида,

Зачем не мне он Богом дан?

Я не показываю вида,

А в сердце целый ураган!

 

   Дамский кружок поднес юбилярше, в художественном бюваре, диплом почетного члена; а затем от членов кружка и знакомых художников юбилярше было поднесено более тридцати картин: тут и Айвазовский, и Репин, и другие корифеи художественного мира. Масса была писем: от Третьякова, от собирателя старины, Бахрушина, Шабельской и пр. Между телеграммами была телеграмма от редакции „Посредника“, за подписью Л. Н. Толстого и его сотрудников. Масса писем и телеграмм было послано из провинции от совершенно неизвестных юбилярше лиц.

   После всех приветствий был поставлен ряд живых картин, все из силуэтов и акварелей юбилярши. Особенно удачны вышли картины: „Выбор невесты" и „Похмелье — конец пираи, из древне-русской жизии. Маленькие участники картин, прошли затем по залу процессией в костюмах. Вечер закончился музыкой, пением и рассказами сценок. Внучка, столь знакомой постоянным читателям „Русской Старины“, — Татьяны Петровны Пассек*

   * Интересные записки Т. П. Пассек "Из дальних лет", — прежде чем явиться отдельным изданием, помещались в журнале "Русская Старина".

Ольга Вл. Пассек, с свойственным ей искусством декламации, прочла собственное стихотворение; прочел стихотворение и Г. Марков, сосед по имению, где, проживая лето, в продолжение 13-ти лет, Е. М. приобрела столько любви от своих маленьких натурщиков, всегда с новой радостью встречавших приезд в деревню доброй „Бёмихи“. И все завершилось прекрасной игрой на рояле г-жи Сипягиной и пением г-жи Фриде.

   Мне остается еще упомянуть о полученных Елизаветой Меркурьевной различных наградах; при чем нужно заметить, что заграничных она имеет более чем русских. Из русских ей получены: одна от школы, в 1864 г.; одна, поощрительная, из Академии, в 1871 г. и с выставки кустарно-промышленной, в 1902 г. — большая серебряная. Дипломы: с выставки промышленной, нижегородской, печатного дела и др.

   Из заграничных медалей: из Парижа — две, одна золотая. Одна золотая из Милана; одна медаль из Брюсселя и пять из Америки, в том числе одна золотая.

 

III.

   Мы познакомились ближе с Елизаветой Меркурьевной у ее старшей сестры Екатерины Меркурьевны Эндауровой, занимавшей в конторе „Картографического заведения" Ильиных очень ответственное место, что не мешало ей, однако, очень часто посвящать свои вечера итальянской опере, переживавшей тогда у нас самый блестящий период, что очень сводило с ней и меня, страстную итальяноманку.

   Вскоре я познакомилась с ее родителями, по выходе в отставку отца, Меркурия Николаевича, — переселившихся из провинции в Петербург и живших в одном доме с Елизаветой Меркурьевной. Мать — Юлия Ивановна, — была олицетворенной добротой и кротостью; одной из тех русских личностей, которых вы не можете себе представить без приветливой улыбки, так и озаряющей вас при встрече! Меркурий Ник. был сухенький, живой старичек, страстный меломан, с одинаковым восторгом внимавший и певцам русской и итальянской оперы, и драматургам-гениям, в лице Росси и Сальвини, и корифеям „Александринки“, и приезжим гастролерам-малороссам, часами, даже в 80 лет, простаивая в хвосте неистовых меломанов, всевозможных касс.*

   * Мер. Ник. умер, имея 90 лет, сравнительно бодрым, сохранившим память. Он воспитывался в юнкерской школе, вместе с Эммануилом Нарышкиным и Тимашевым. При вступлении его туда граф Д. А. Милютин был только что произведен в офицеры.

С ними жила тогда и их меньшая дочь, Любовь Меркурьевна, только после смерти, сначала матери, а потом отца, поселившаяся у Елизаветы Меркурьевны.

   Отношения Е. М. к родителям и сестрам были самые теплые и близкие; и эти отношения, как она, так и ее муж, сохранили к старикам до конца их жизни. Познакомившись с Е. М., как говорят, „домами“, я всегда, несмотря на отдаленность (квартира, занимаемая ей и поселе, на Могилевской ул., д. № 20), — с удовольствием посещала их и, взбираясь на лестницу в 90 ступеней, могла, по истине, твердить, что: „Парнас гора высокая и дорога к ней не гладкая“, потому что эта небольшая квартира являла истинный Парнас; столько интересного встречали вы в собраниях изящной, умной художницы! Ее небольшой салон, в два окна, представляет положительно музей; и глаза разбегаются, переносясь от стены, с которой глядят на вас произведения Айвазовского, Репина, Шишкина и других, — к полочкам и столикам, на которых увидите массу всевозможной русской старины, в виде художественных кокошников, рукавиц, ковшей, стон, — в перемешку с изящными, в русском же стиле, произведениями художницы-хозяйки и самыми примитивными творениями наших кустарей. Продолжение последних произведений вы встречаете в другой комнате, в столовой, в виде огромной коллекции всевозможных каменных свистулек, по губерниям и странам. Загляните тоже в изящное и разнообразное собрание художественных произведений в комнате Любови Меркурьевны, сумевшей, кажется, внести в нее и аромат своих художественных цветов!

   Сколько хороших часов проводили мы тут вместе, в наших разговорах, касавшихся всесторонних предметов; переходя от живописи к музыке, от музыки к литературе, не встречая в милых художницах той односторонности, которая так часто присуща специалистам! С каким удовольствием рассматривала я новые произведения кисти обеих, от розовых рожиц детишек переходя на дышащие жизнью розы, обрызганные, до того искусно изображенными каплями росы, что хотелось тронуть их, чтобы убедиться, что эти прозрачные капли не живые! Много интересного рассказывала Е. М. и из своих знакомств и встреч с нашими светилами кисти и пера, как Васнецов, Л. Н. Толстой и другие. Случались и анекдотики, касавшиеся самых тяжелых, — как признавалась Е. М. — минут ее жизни, когда наставал момент назначать заказчику плату за принятый заказ...

   Среди моей многолетней, кипучей деятельности, мне приходилось встречаться со многими деятелями по разным отраслям и при различной степени их талантливости, но не припомню более скромной и менее самоуверенной, — без принижения своего таланта, как Елиз. Мер., также как замечательно снисходительной к другим; ни разу не высказавшей едкого осуждения, часто прикрывающего зависть к успеху другого и не пустившей едкого сарказма по нанравлению своих собратий по искусству. Черта, — увы, — не часто проявляющаяся!.. Напротив, Е. М. рада была всегда, в чем могла, помочь советом и поделиться своим знанием, а иногда и своим трудом.

   Те же качества и помимо прелестного таланта художницы, угадала в ней сразу и другая, — неизмеримо выше меня стоявшая, по мудрости и сердцеведению, — личность, именно Татьяна Петровна Пассек, сразу приблизившая к себе Елизавету Меркурьевну.*

   * В описываемое мной время Т. П. была издательницей и редактором детского журнала „Игрушечка“, в котором я писала с самого его основания в 1880 году.

   Не могу вспомнить без смеха первый обед, к которому Татьяна Петровна пригласила к себе Елизавету Мер. и ее сестру — Екатерину Мер. Милая старушка была в тот день не совсем здорова и пожелала этот интимный обед устроить не в столовой, а у себя в спальне, комнате, вообще, излюбленной, где она могла порой и протянуться на своей кроватке, подле печки, спустив с ног теплые, бархатные, неизменные, зимой и летом, сапожки. Всем бы хорошо, —  да тот простой, некрашенный стол, что стоял подле кровати и на котором мы, бывало, с ней вдвоем вкушали ее, всегда вкусный, чисто-русский завтрак или обед, или распивали чай, подле пузатого самовара, запевавшего песню, — оказался мал для лишних гостей. Тот, что был в столовой — слишком велик и громоздк для переноски: оставалось только приволочь кухонный. Отлично! Но и тут явилось неудобство: он был слишком высок.

   — Рубите ножки! — скомандовала Т. П.

   Еще миг, и стол был перевернут вверх своими четырьмя ножками, а рассыльный Димитрий вооружился пилой и стал отпиливать намеченную часть каждой из ножек, к великой радости пятилетнего внука Татьяны Петровны Сережи, взлезавшего на каждую из укорачивавшихся ножек, в полной уверенности, что он много помогает работе. Работа шла дружно, но также быстро летело и время; и раздавшийся в прихожей звонок, возвещавший приезд гостей, застал спальню всю еще заваленную опилками. Гостей удержали в гостиной, и все было приведено в надлежащий порядок.

   С тех пор Е. М. („Меркуловна", — как произносила Т. П.) была всегда желанной ее гостьей,*

   * Также дружески относятся и теперь к Е. М. невестка Т. П., жена ее сына Владимира, после его смерти вышедшая замуж за С. С. Манухина (ныне член Госуд. Совета) и внучка Т. П. О. В.Пассек.

Сговорившись с Е. М., уговорили мы Т. П. поехать с нами на литературный вечер в память И. С. Тургенева, устроенный вскоре после его кончины и похорон; и мы повезли туда старушку. Появление Т. П. на этом вечере произвело сенсацию: так все были удивлены и обрадованы событием появления в многочисленном обществе, давно от него удалившейся, так многим в литературном мире знакомой „бабушки из дальних лет!“ Все толпились около нее, а она, в своем парадном коричневом капоте „на кокетке" и в черной кружевной, туго повязанной, косыночке на голове, всем приветливо улыбалась, всем умела сказать ласковое слово, озираясь кругом ясными, детскиии глазами.

   Не касаясь других наших встреч с Е. М. у Татьяны Петровны, припомню наше последнее с ней посещение дорогой старушки.

   Надо сказать, что все мы, как друзья, так и знакомые, давно упрашивали Т. П. снять с себя фотографию, но она не соглашалась, на том основании, что в этом отказала даже своим покойным сыновьям, так как терпеть не могла позировать. Наконец, год перед своей кончиной,*

   * Т. П. скончалась 24 марта 1889 г.

когда она уже так любила Елизавету Мер. и так ей доверяла, она согласилась было на то, чтобы та сняла с нее силуэт. Но и это тогда не состоялось, за скорым отбытием Т. П. на дачу. Теперь, когда она стала прихварывать, мы снова схватились за эту мысль. Она согласилась, и мы с Е. М. назначили день, когда обе приедем к Т. П., при чем, чтобы старушке было не скучно, я буду занимать ее разговорами. Последние дни она сильно ослабела и уже не вставала с постели. Так и нарисовала ее Е. М., акварелью, употребив для скорости одну сепию.

   — Лиза меня не мучает, — говорила старушка про Елизавету Мер., — а вот те-то уж как мучали! Все нужно было перед ними позировать. Бывало, как устанешь!

   Это были два, в различное время затеянные с нее портрета масляными красками, из которых одного, оставшегося в эскизе я не видала, а другой, виденный мной, — тоже оставшийся неоконченным, — не удовлетворил меня сухостью выражения и несвойственной Т. П. тяжеловатостью и грубоватостью. Рисунок Е. М. вышел поразительным по сходству и выражению этого, тогда уже так сильно осунувшегося, от болезни, лица. Его отпечатали во многих экземплярах.

   Кончая мой краткий очерк, посвященный Е. М. Бем, я рада, что мне пришлось его закончить эпизодом, соединившим воедино столь милых мне людей, как Елизавета Мер. и незабвенная Татьяна Петр. и, в заключение мне остается только прибавить собственные слова Е. М., произнесенные ей не далее как весной 1910 года.

   „В настоящее время, т. е. имея за своими плечами 67 лет, имея взрослых внуков,*

   * Дочь Е. М., бывшая замужем за Г. Барсовым, очень рано овдовела, оставшись с двумя сыновьями. Старший из них, теперь уже студент С.-Петер. Университета, воспитывался бабушкой и живет у нее. Второй — у гимназист, при матери. Сама В. М. овдовела в 1904 году.

я все еще не оставляю своих занятий, и не только в силу необходимости, сколько любя по-прежнему свое дело. В заключение скажу, что благодарю Бога за то наслаждение, которое имела в своей жизни, ради своего призвания. Сколько интересных знакомств с людьми замечательными оно мне доставило; сколько дорогих дружеских отношений, и все это благодаря тем занятиям, которые сами по себе доставляли мне наслаждение“!

------------------------------

   К этому благодарному гимну Богу, прибавлю я и свой; — тоже среди моей любимой, почти 40-летней деятельности, посвященной перу и кисти, — встречавшей столько хороших, интересных людей, к числу которых мне так отрадно отнести такую личность, как Е. М. Бём!

С. Лаврентьева.

Наши контакты

e-mail:
oldbook2004@gmail.com

skype: alex-art38

телефоны:
(063) 314-84-91
(093) 149-82-73
(096) 464-03-49

Покупка книг:

Покупка книг - старинных, антикварных, букинистических в Киеве, Одессе, Харькове, Донецке, Днепропетровске, Запорожье, Крым, Кривой Рог

(нажмите для отправки)

 

Корзина

Корзина пуста.