Покупка и продажа книг

антикварные, букинистические книги

Покупаем книги преимущественно до 1850 г.

Наши услуги:

  • покупка старинных книг (Киев, Одесса, Донецк, Харьков, Львов, Днепропетровск)
  • продажа антикварных книг

Ждем Ваших звонков!

Поделиться:

 

Вы здесь

РУССКИЙ БИБЛИОФИЛ = LE BIBLIOPHILE RUSSE. №1. Январь 1911 г.

№1. Январь 1911 г.

РУССКИЙ БИБЛИОФИЛ

иллюстрированный вестник

для

собирателей книг и гравюр

выходит 8 раз в год.

 

 

 

It is a good thing to read books,

and it need not be a bad thing to write them,

but it is a pious thing to pre­ serve those,

that have been some time writen.

(Хорошо читать книги, не должно

бы быть плохо и писать их, но

наш священный долг сохранять то,

что было когда либо написано).

Взгляд на книгу, как на предмет особого уважения присущ всему человечеству еще с самых древнейших времен. Исключи­тельно религиозное содержание древних рукописных книг и первых произведений печатного станка, несомненно способствовало развитию этого взгляда и придавало самому делу писания и печатания книг, равно как и делу их хранения, значение богоугодного и душеспасительного занятия. Хранители монастырских библиотек издавна пользовались особым уважением, и должность эту занимали обыкно­венно лица, отличавшиеся своим благочестием и ученостью. Хищение и порча книг всегда наказывались исключительно строго и проступки эти даже считались кощунственными. Так смотрели на книгу в бо­лee отдаленные от нас времена, когда содержание ее было исклю­чительно духовно-религиозным, такой же взгляд на нее сохранился и впоследствии, когда она вышла из под опеки религии и стала затрагивать все стороны умственной и политической жизни общества, могущественно захватив верховную власть над умами всего чело­вечества...

Вышеприведенные слова известного английского библиофила совер­шенно точно, как нам кажется, определяют смысл и значение собирания произведений печатного искусства. Именно этим стимулом, — сохранить для потомства произведения человеческого ума, должны ру­ководиться библиофилы, по самому названию своему призванные любить, беречь и хранить книгу.

Основной задачей общественных книгохранилищ является, не­сомненно, то же собирание книжных сокровищ, сохранение их от разрушения времени и предоставление их в пользование общества в наиболее широком размере, но, к сожалению , задача эта не может быть, в полной мере , осуществлена этими учреждениями. Постоянный недостаток материальных средств на самые насущные потребности библиотек, полная невозможность, в силу этого, их целесообразной организации и систематического пополнения, все это парализует, в значительной мере, их общественно-культурное значение.

И вот тут то, нам кажется, на помощь общественным библиотекам должны придти частные лица, собиратели и библиофилы. Помощь нужна не только материальная, но и помощь моральная, — в виде библиографических трудов, в виде указаний на способы по­полнения того или другого отдела. За границей давно поняли необходи­мость этого единения, и давно уже библиофилы идут рука об руку с хранителями музеев и видят в своей работе такое же куль­турное служение обществу и науке.

Деятельность частного собирателя не связана тем множеством различных, мелочных затруднений, которые встречают на своем пути хранители общественных библиотек, всегда, прежде всего, не полные хозяева охраняемых ими предметов. Частный собиратель совершенно свободен и независим в своем увлечении, он может вносить личную инициативу в свое любимое дело, он искренно любит книгу, как таковую, не только за ее содержание, но и за внешний вид, за красоту ее переплета, шрифта, за ее гравюры и т. д. Это чувство к книге одухотворяет его работу, делает ее плодо­творной и дает ему возможность в своем собрании достигать, нередко, исчерпывающей полноты того или другого отдела.

Своей помощью частные собиратели должны влить струю жизни в застоявшиеся организмы общественных книгохранилищ, и дать им возможность, в полной мере, осуществить свое культурное назначение.

Не всем, конечно, доступны, чисто по материальным средствам, широкие задачи частных музеев, как музея Щукина в Москве, библиотеки при картинной галерее Коваленко в Екатеринодаре, Па­рижской библиотеки Дусе и др., в которых с любовью и знанием составленные коллекции делаются доступными общественному пользованию в их целой совокупности; но поддерживать общественные библиотеки путем пожертвования или продажи своих личных собраний или путем пополнения их отделов, вот та цель, которая должна одухотворять страсть всякого коллекционера. Эта цель должна давать глубокий смысл его работе и делать страсть к собиранию книг одним из благороднейших увлечений человечества.

С этой глубокой верой в значение собирания произведений печатного искусства приступаем мы к изданию „Русского Библиофила", имеющего своей целью послужить делу коллекционерства в Poccии, делу, которое такими быстрыми шагами идет вперед в своем развитии, все более и более захватывая самые разнообразные круги на­шего общества.

В какой мере нам удастся осуществить нашу задачу, — покажет будущее, мы же льстим себя надеждой на поддержку всех тех , кто искренно любит и ценит книгу.

 

 

 

ОТ РЕДАКТОРА.

Кроме большого количества статей, имеющихся в настоящее время в портфеле редакции, по вопросам библиографии и собирания книг и гравюр, мы предполагаем открыть на страницах нашего журнала специальный отдел, посвященный опубликованию подлинных автографов, неизданных документов и неизвестных литературных произведений русских и иностранных писателей, хранящихся в Императорской Публичной Библиотеке. Большая часть этих крайне любопытных рукописей не была до сих пор издана и опубликованиe их представляет несомненно громадный историко-литературный интерес. Осуществить это начинание нам удалось исключительно благодаря просвещенному содействию Директора Библиотеки, Д. Ф. Кобеко, с любезной готовностью открывшего нам доступ во все отделения Библиотеки и предоставившего нам возможность воспроизво­дить и описывать ее рукописные сокровища.

Редактирование и описание французских рукописей поручено нами аббату Бонне, уже долгое время занимающемуся изучением рукописного отделения Публичной Библиотеки. Отдел этот будет печа­таться на французском языке и будет носить название: Recherches sur les manuscrits de la Bibliothèque Impériale de St. Pétersbourg.

Первое описание двух французских рукописей помещено уже в настоящем номере, описание же русских рукописей начнется несколько позднее.

 

 

 

 

 

 

ЖУРНАЛ КАРРИКАТУР НА 1808 ГОД.

В 1808 году в жизни русского искусства произошло мало заметное событие , вполнe заслуживающее, однако, на мой взгляд, просвещенного внимания знатоков, любителей и историков отечественной культуры.

В то время как на всем искусстве лежал еще отпечаток академичности, с ледяными трафаретами ложно-клас­сической школы, скромный, не подписавшей своего имени, рисовальщик попытался впервые, быть может, в России представить в печатном рисунке современные ему нравы и обычаи, при чем не ограничился простым и беспритязательным повествованием действительной жизни, а сразу возвысился до сатиры.

В 1808 году появился у нас первый, каррикатурный жур­нал, под названием „Журнал Каррикатур на 1808 год". Правда, сатира его не глубока. Это не жестокий бич Гоголя, неумолимо стегающий по общественным язвам, — это легкая, с известной опаской, насмешка над человеческими сла­бостями. Но уже одно то, что предметом этой насмешки служит, между прочим, какой-то важный сановник, доказывает в авторе рисунка удивительную, по времени, сме­лость. Этим смелым пионером русской каррикатуры был никто другой, как сам Алексей Гаврилович Венецианов.

Попытка Венецианова не увенчалась успехом и „Жур­нал Каррикатур" был, немедленно же по своем появлении, изъят из обращения и притом, при условиях, далеко не заурядных.

 

 

Из журнала Каррикатур 1808. Изображение 12 месяцев. (Рис. № 1).

В цензурном архиве сохранилось дело, из которого оказывается, что Министр Внутренних Дел, князь Куракин сообщил Министру Народного Просвещения, графу Завадовскому, от 18 Января 1808 года, что Государь Император повелел дальнейшее издаже „Журнала Каррика­тур" запретить. Государь заметил при этом: 1) самому издателю, что он дарование свое мог бы обратить на го­раздо лучший предмет и временем мог бы воспользоваться с большей выгодой к приучению себя к службе, в коей находится (Венецианов был тогда землемером при Лесном Департаменте) и 2) цензуре, — чтобы она в позволениях на такие издания была разборчивее.

Вслед затем князь Куракин сообщил Завадовскому, „что издатель журнала Венецианов, явясь к нему, представил, что им собрано подпиской 800 р., кои все употреблены на приготовление материалов; запрещение журнала, оставляя на нем в отношении к публике обязательства, совершенно его разоряет; поэтому он просит дозволить ему издавать журнал, содержание которого заимствовано будет из анекдотов Петра Великого и из российской истории". Разрешениe последовало, с тем, чтобы каждый рисунок предва­рительно был рассмотрен и одобрен цензурой.

Так передает историю запрещения „Журнала Каррика­тур" Дмитрий Александрович Ровинский *),

*) Словарь Портретов. Т. II, прил. стр. 543.

который, несмотря на усердные попытки исправления и дополнения его замечательных трудов по русской иконографии, навсегда останется для нас в этой области недосягаемым авторитетом.

Покойный ученый прибавляет к своему сообщению, что Венециановского журнала ему видеть не удалось и высказывает предположение, что он был, вероятно, приостановлен по причинам, исключительно политическим, как содержащий, быть может, каррикатуры на Наполеона, кри­тика действий которого была в то время строжайше запре­щена неоднократно повторявшимися правительственными распоряжениями.

Содержание первого, и вероятно единственного, выпуска журнала, ничего общего с современными ему политическими событиями не имеющее, такого предположения не оправдывает. Не вернее ли, поэтому, объяснить его запрещение исключительно тем обстоятельством, что либеральные веяния начала Александровского царствования, уступили, вообще, уже к тому времени место чисто реакционным стремлениям, во главе которых стояла, между прочим, и сама вдовствующая Императрица. Такой реакции могли отчасти спо­собствовать и разные, предшествовавшие Отечественной Войне внешние события, как, например, Тильзитская дружба, возбудившая в народе разнообразные, и скорее неблагоприятные для Александра I, толки.

Оригинально при этом, что Венецианова не спасли и гуманные правила цензурного устава 9 июля 1804 года, которые рекомендовали „при запрещении сочинения руководство­ваться благоразумным снисхождением" и разъясняли, „что скромное и благоразумное исследование всякой истины не подлежит и самой умеренной цензуре, но пользуется со­вершенной свободой тиснения, возвышающей успехи просвещения“. — Золотые и для нашего века слова!..

„Журнал Каррикатур", вследствие быстрого изъятия его из обращения, представляет необычайную редкость. Ни Д. А. Ровинскому, как уже указано выше,. ни одному из двух библиографов, отметивших его появление, — Сопикову (№ 3839) и Геннади (№ 108), — не удалось видеть ни одного его листа. Сопиков указывает только, что журнал вышел в трех выпусках, но и это указание нуждается в подтверждении, тем более, что в экземпляре Императорского Эрмитажа (отделение гравюр), где мне случайно его удалось обнаружить, имеется только выпуск первый, и то неполный, с двумя листами вместо четырех.

Принимая во внимание, что журнал, появившийся в на­чале Января, был уже изъят из обращения 18 числа того же месяца и что, едва ли, — при современном ему незначительном спросе на художественную издательскую деятельность и ее дороговизне, — он мог выходить раз в неделю, можно с известной вероятностью предположить, что все издание ограничилось одним первым его выпуском.

Весьма вероятно также, что журнал был запрещен за рисунок „Вельможа". Этот рисунок изображает са­новника, заснувшего в своем кабинете во время npиeмa просителей, часть которых сидит в соседней комнате, отражаясь в зеркале кабинета, а часть — в далекой приемной зале, откуда с трудом пробирается в кабинет инвалид на костылях. А сам вельможа, грузно развалившись на ку­шетке, сладко спит в объятиях какой-то женщины, с большим, загадочного содержания, медальоном на шее. На столе разбросаны ордена; внизу, на полу, кошка играет с деловыми бумагами. Характерная голова спящего сановника и приведенная выше личная резолюция Государя позволяют предполагать в этом рисунке каррикатуру на какое-нибудь известное в чиновном миpe того времени лицо.

 

 

Из журнала Каррикатур 1808 г. Вельможа. (Рис. № 3).

„Журнал каррикатур" был выпущен в формате продолговатой четвертки, в лиловой обложке, с наклеен­ной на ней белой этикеткой, на которой значатся его заглавиe и содержание его четырех перенумерованных рисунков, в следующем виде.

„Журнал каррикатур на 1808 год. Первая тетрадь. Генварь.

№ 1. Аллегорическое изображениe двенадцати месяцев.

№ 2. Катанье в санях.

№ 3. Вельможа.

№ 4. Введение в свет молодого человека.

Ridendo castigat mores. С дозволения С.П.Б. Цензурного Ко­митета. Санктпетербург. В типографии Иверсена. 1808 года".

Находящиеся в экземпляре Императорского Эрмитажа листы №№ 1 и 3 резаны офортом и слегка тронуты тушью и белилами; они имеются в двух видах — черном и раскрашенном. Рисунок № 1 представляет самого невинного свойства аллегорию на двенадцать месяцев, весело кружа­щихся около старика, изображающего время.

Исполнены рисунки технически слабо. Не нужно, однако, забывать, что Венецианов посвятил себя живописи, только с 1807 г. и что его первая известная и правдивая картина „Гумно" появилась, после долгих и упорных трудов, лишь 17 лет спустя, а именно в 1824 году*).

*) А. Бенуа. История русской живописи, стр. 36.

Не блещут, равным образом, оба рисунка глубиной замысла, интересом композиции и остроумием находящихся под ними легенд. Но стоит ли останавливаться на их недостатках? И не важнее ли для нас эти драгоценные листы, как первое, уви­давшее свет, произведение знаменитого „отца русского жанра", как первая в печати художественная попытка обличения неправды жизни, искания новых форм и борьбы?

В. Верещагин.

 

 

 

 

 

ПАМЯТИ П. Я. ДАШКОВА.

Павел Яковлевич Дашков происходил из старого дворянского рода, насчитывающего болee 400 лет давности.

В XIX веке два Дашкова, дед и отец Павла Яковле­вича, занимали ответственные посты посланников в Соединенных Штатах и Швеции.

П. Я. родился 28 января 1849 г. В детстве он был окружен высоко-образованной семьей и получил прекрасное домашнее образование, а затем до 16 лет обучался в шведских школах, отличающихся, как известно, идеаль­ной постановкой дела воспитания, как умственного так и физического.

Курс своего образования в 1869 г. он закончил в Императорском Александровском Лицее, с которым сохранил теснейшую нравственную связь до конца дней своих, что, кстати сказать, является особенной чертой боль­шинства бывших лицеистов, и после выпуска не прекращающих своих отношений к родной alma mater.

Павлу Яковлевичу, по его связям и положению, пред­стояла блестящая карьера в любой области государственной службы и при Дворе. Несомненно, что благодаря своим выдающимся дарованиям он не остался бы в тени, но честолюбие совершенно было чуждо Дашкову, а сама служба казалась отяготительной. Все же он был, с момента вы­хода из Лицея, зачислен в штат Государственной Канцелярии и умер в чине действительного статского советника, хотя менее всего походил, своими привычками и обращением, на традиционный образ „его превосходительства".

Это был настоящий барин, с аристократическими привычками, отличаясь вместе с тем необычайной просто­той и доступностью для каждого, кто обращался к нему, как к владельцу богатейшего собрания исторических документов, гравюр и портретов, и знатоку русской старины.

Несмотря на чужеземное воспитание в ранней юности и на обычную в образованном русском классе влюбленность в Западную Европу, в ущерб любви к родине, Дашков был до мозга костей русским и глубоко, искренне любил все русское. Но в то же время он никогда не был узким националистом и подшучивал, по обыкновению добродушно, над тем показным патриотизмом, который иные считают долгом проявлять с особой назойливостью. Нет, любовь Павла Яковлевича к России была настоящая. Он не скрывал от себя ни ее отсталости, ни всего, что есть отрицательного в русской жизни, вплоть до ее тяжелых грехов перед историей и русским народом. Быть может, сознание, что на служебном поприще он не будет иметь возможности повлиять на изменение и исправление того, что так нуждается в коренных реформах и заставляло П. Я. стоять в сто­роне от государственного механизма, в котором он мог бы играть весьма существенную роль. Широкий взгляд на вещи, отсутствие узкости и условности в личных воззрениях, духовная свобода, при ничем не запятнанной совести, создали эту замечательную русскую личность. Эта же ши­рота взглядов не позволила П. Я. специализироваться в той области, которая стала его излюбленным делом, — в собирании русских исторических документов. Он не сосре­доточился на известной эпохе и обращавшиеся к его по­мощи и совету совершенно неожиданно находили у него: и драгоценные материалы для истории Петра Великого, и славных времен Екатерины, тяжелых дней декабря 1825 года и редчайшие документы русской государственной, обществен­ной и бытовой жизни — до крикливых воззваний революционногo подполья включительно.

 

 

П. Я. Дашков.

Как мать, горячо любящая детей своих, дорожит каждым проявлением их духовной жизни, хотя бы поступки их и причиняли ей подчас огорчения, так П. Я. собирал все, что удавалось ему спасти из рук невежества, алчности и равнодушного забвения.

Глубокий след на весь строй духовной жизни Павла Яковлевича положили шестидесятые годы, к концу которых он кончил курс в Лицее, и особенно года 70-тые, когда резко обозначились последствия освободительной реформы. Один за другим разорялись бывшие помещики, исчезали с лица земли русской старые дворянские усадьбы, опустелыми стояли барские дома в стиле Растрелли, и топор хищного кулака валил вековые липы и дубы старого парка умираю­щей вотчины.

Это было, в полном смысле, время разгрома старинного уклада русской жизни. Гибло целое сословие, историческое значение которого было огромно, но на смену которому не являлось ничего, что достойно могло бы принять огромное духовное наследие, оставленное русским дворянством на произвол судьбы.

В эпоху семинарского демократизма и мужицкого маска­рада, разумеется, до того ли было, чтобы оберегать от гибели семейные дворянские архивы. Да и само поколение „сынов" в барских усадьбах было озабочено не сохранением пожелтевших хартий и темных портретов предков, укориз­ненно и брезгливо смотревших на них из за пыльной сети паутины. Грозила банковская публикация, судебный пристав стучался в двери русских феодальных замков и с каж­дой перепиской векселя или отсрочкой закладной — все туже затягивалась роковая петля.

Гибнущие усадьбы никто не в силах был спасти, но Дашков задался мыслью сохранить от невежественных рук свидетельства старины, долгие годы лежавшие в кованных сундуках, баулах, шифоньерках и бюро с секрет­ными ящиками, простоявших на одном месте столетие и больше...

Интерес к русской старине П. Я. проявил еще юно­шей, и заграницей уже покупал исторические документы, ко­торые из Poccии попадали на европейские антикварные рынки, благодаря преимущественно тому, что у нас нелегко найти покупателей на самые редкие рукописи и гравюры, и их не­ легко продать за сколько-нибудь сносную цену. Собиранием документов П. Я. увлекся еще сильнее в Лицее, а затем оно обратилось в настоящую страсть, которой он отдал всю свою жизнь и большие денежные средства.

Скоро около него образовался кружок лиц, значительно способствовавший пополнению богатейшей, впоследствии, коллекции рукописей, рисунков и гравюр. Близкие к нему люди, даже просто знакомые старались внести свою лепту в книгохранилище на Михайловской площади, где более сто­летия стоит старинный дом Дашковых. Популярность его была весьма велика и в его квартире можно было встре­тить самых разнообразных посетителей: литераторов, художников, актеров, монахов, военных, путешественников, министров, иностранцев, старцев и юношей. Еже­дневно, с раннего утра до 6 — 7 ч. вечера, длился пpием у П. Я. и он был одинаково приветлив со всеми, стараясь не показывать утомления, которое с годами все разруши­тельнее действовало на его организм и несомненно повлияло на неожиданную кончину.

Если попадал в руки частного лица редкий документ и он не знал, куда с ним идти, молва так или иначе приводила его к Павлу Яковлевичу. И наоборот, молодому или неопытному исследователю русской старины говорили: „Идите к П. Я. Не найдете у него — нигде не найдете".

Эта популярность, конечно, не мало способствовала пополнению собрания, но главная заслуга, несомненно, принадлежит самому Дашкову, выработавшему целую систему собирания и не знавшему себе в этом деле соперников. Понятно, что ему приходилось поддерживать обширное и са­мое разнообразное знакомство, поддерживать всевозможные связи, пользуясь всем этим для неизменной идеи, которой он преданно служил: идеи сохранения русской старины.

Одним из крупнейших приобретений П. Я. была по­купка у наследников известного министра царствования императора Александра II-го, графа П. А. Валуева, его архива и дневника, который, как известно, он вел в течении почти всей своей жизни. Некоторые бумаги из этого архива не могли, однако, оставаться в частных руках, как неподлежащие опубликованию без особого разрешения, и были изъяты, причем Павлу Яковлевичу предложено было вознаграждение в размере оценки, соответствовавшей изъятой части собрания. Но Дашков отказался от вознаграждения, указав на одно лицо, близкое покойному министру, находив­шееся в нужде. Желание П. Я. было исполнено и указан­ное лицо вознаграждено. Случай этот подчеркивает велико­душный характер Дашкова и его неизменное благородство, чуждое соображениям материального свойства.

П. Я. постоянно предлагали купить что-нибудь и, если предмет оказывался достойным внимания, продавщика направляли предварительно в Публичную Библиотеку. Но наше казенное книгохранилище обыкновенно отвечало отказом, ссылаясь на недостаток средств, и продавщик являлся вновь. В последниe 20 —25 лет цену документа опредлял обыкновенно почтенный редактор „Исторического Вест­ника" С. Н. Шубинский, как знаток русской старины и, вместе с тем, человек более практичный в деловых переговорах.

В начале П. Я. увлекался приобретением, по преиму­ществу, семейных архивов и частной переписки, но к концу жизни стал уклоняться от подобных покупок, жалуясь, что часто выходят недоразумения с оставшимися в живых родственниками, предъявляющими претензии на опубликование семейных документов.

Значение архива П. Я. Дашкова огромно. Оно является ясным показателем той рутины, того равнодушия, которые царят во многих учреждениях, по существу своему обязанных охранять родную старину. Можно с уверенностью ска­зать, что по многим историческим вопросам ответ можно найти только в хранилище П. Я., а отсутствие систематического каталога дает повод предположить, что это родник неисчерпаемых богатств и кто знает, какие драгоценности откроются еще, когда опытная рука приведет в порядок эту груду пыльных связок и обнаружит содержание этого богатейшего исторического собрания.

Лет десять тому назад один из хранителей Британского музея, посетивший П. Я., оценил одну его коллекцию гравюр (помимо рукописей) в несколько сот тысяч руб­лей, а ведь с тех пор она значительно увеличилась.

Все более или менее крупные исторические издания, вышедшие в свет за последние 25 — 30 лет, не обошлись без ближайшего участия П. Я. Дашкова, без его авторитетного содействия, его ценных указаний, его совета. Таковы были: труды Карновича, Брикнера, Шубинского, Хмырова, Пыляева, Шильдера, Шумигорского, Панчулидзева, Божерянова и многих других.

Bce последние юбилейные издания государственных учреждений и полков нашей армии обращались к П. Я. за портретами и гравюрами. Его богатейшим собранием поль­зовались исторические журналы: „Русская Старина" „Древняя и Новая Россия", „Исторический Вестник", „Былое", „Минувшие Годы", издания Суворина, Вольфа и др. Не смотря на существенную разницу в направлении этих изданий, П. Я. не отказывал никому, раз видел в редакторе лицо, серьезно интересующееся прошлым России.

Здесь уместно сказать, что собрание П. Я. большинство считает лишь собранием старинных гравюр. Такое мнение со­ставилось, конечно, благодаря иллюстрированным историческим изданиям, в которых под многими репродукциями значится имя Дашкова. Но не менее, а может быть и более, важно его драгоценное собрание рукописей, писем, автографов и редких печатных произведений. Все это, пока, ис­пользовано лишь в самой незначительной степени.

В частной жизни П. Я. являлся представителем уже вымирающего племени русских бар, в лучшем значении этого слова. В холодном, затянутом в мундир Петер­бурге, он в своей квартире создал теплый уголок ста­рой дворянской усадьбы, с присущей ей простотой обращения и широким гостеприимством. Пробыв час-другой у П. Я., каждый невольно переносился в особый мир воспоминаний, полный преданий доброй русской старины.

Каждый чувствовал себя здесь пригретым, попавшим в родную обстановку, из которой подольше не хочется уходить.

П. Я. умер холостяком. Это клало своеобразный отпечаток на его частную жизнь. Милая непринужденность, столь ценимая знакомыми и друзьями, отсутствие строгого, стеснительного этикета, заставлявшее гостей, увлеченных беседой, нередко забывать о времени — все это отозвалось, однако, к концу жизни гибельно на здоровьи П. Я. Не смотря на советы близких прекратить или ограничить ежедневные пpиемы посе­тителей, он продолжал вести все тот же образ жизни, попрежнему всецело отдаваясь своим многочисленным посетителям, ежедневно являвшимся к нему, кто за делом, кто с просьбой, кто просто за тем, чтобы отогреть душу, забыв на время дела, службу или жизненные заботы.

В тот возраст, когда тело и дух требуют уже покоя, а здоровье начинает сдавать, П. Я. оставался все тем же, не изменяя прежнего образа жизни — что несомненно уско­рило роковую развязку и лишило Poccию одного из доблестнейших ее сынов.

Не стало „болярина добляго, честной русской старины хранителя, собирателя и оберегателя", которому мы, его друзья и почитатели, били челом его „парсуною" благодаря за его всегдашнюю ласку, за „мудрое слово, за хитрый толк“. Осиротел старый барский дом на Михайловской площади, за­крылись двери гостеприимного древлехранилища, умер человек , со смертью которого все, близко его знавшие, ясно по­чувствовали как что-то дорогое оборвалось в их жизни... Но хочется верить, что не умрет память об этом доблестном сыне родины, которая сумеет достойно сохранить оставленное им богатое духовное наследие.

К. Военский.

 

ЧЕЛОБИТНАЯ П. Я. ДАШКОВУ ОТ ЕГО ДРУЗЕЙ.

История происхождения этого любопытного документа, предста­вляющего библиографическую редкость, такова:

Известный ревнитель старины П. Я. Дашков, богатейшим собранием которого пользовались все современные русские историки, отличался одной особенностью: он не любил сниматься и даже ко дню 25-летнего юбилея „Исторического Вестника" не дал своей фотографии для юбилейного альбома, не смотря на близость свою к редакции этого журнала. После смерти П. Я. с трудом нашли кар­точку, далеко не дающую полного представления о светлой личности покойного.

Друзья нередко уговаривали П. Я. сняться, но он все откладывал. Трудно сказать, происходило ли это от скромности или же от безотчетного, суеверного чувства, которое заставляет некоторых, вполнe просвещенных людей отказываться от изображения своего лица.

Это обстоятельство побудило несколько близких лиц, тайно от П. Я., воспроизвести его портрет. Одному из них удалось, посредством кодака, снять П. Я. Дашкова во весь рост во время ученой поездки для осмотра старых укреплений Севастополя и его окрестно­стей. Фотография вышла удачной, но весьма небольшого размера. Тогда друзья обратились к художнику Трифонову (ныне покойному), хорошо знавшему П. Я. и жившему в его доме, с просьбой на­ писать портрет, пользуясь фотографическим снимком.

Изображение вышло, по общему отзыву, крайне удачным и его решено было поднести П. Я. при торжественно-семейной обстановке, при чем покойный историк Н. К. Шильдер высказал пожелание приложить к портрету адрес от друзей в форме челобитной, на­писанной старорусским языком, что как нельзя лучше подходило к личности собирателя русской старины. Мысль была одобрена еди­ногласно и за составление полушуточного адреса взялся К. А. Военский, выказавший при этом превосходное знание оборотов старого русского языка.

П. Я. остался, однако, верен себе и не повесил портрета в своей квартире, а оставил его в мастерской художника Трифонова, откуда он был взят уже после смерти П. Я. братом покойного.

Авторский экземпляр челобитной, имеющийся в руках К. А. Военского, любезно передан им нашей редакции для воспроизведения вместе с биографическим очерком знаменитого покойного соби­рателя.

Редакция.

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ.

1) В то время служил в Главном управлении по делам печати.

2) И. Н. Божерянов, автор книги „Невский проспект".

3) А. О. Дунберг, служил в Архивe Министерства Иностранных Дел.

4) А. М. Заиончковский, в то время полковник Генерального Штаба, автор истории „Севастопольской обороны".

5) А. С. Кротков, начальник Морской Артиллерии, автор „Истории Мор­ского Корпуса".

6) Генерал-Майор Н. И. Кутепов, автор известного труда „Велико­ княжеская и Царская Охота на Руси".

7) Академик живописи, Арсений Иванович Мещерский, акварелист.

8) С. А. Панчулидзев, автор „Истории Кавалергардов".

9) Г. Г. Савич, в то время Управляющий Земским Отделом Мини­стерства Внутренних Дел.

10) Директор Императорской Публичной Библиотеки, историк Н. К. Шильдер.

11) С. Н. Шубинский, редактор „Исторического Вестника", один из ближайших друзей покойного П. Я.

12) Е. С. Шумигорский, в то время заведывал Архивом Ведомства Учреждений Императрицы Марии, Историк, биограф Императора Павла I и Импе­ратрицы Марии Феодоровны.

 

 

 

 

 

СЕМЕЙСТВО ПЛЮШАР - ТИПОГРАФЫ.

Всякому интересующемуся прошлым русской книги ча­сто приходится встречаться с именем почти что династии, типографов-издателей Плюшаров, особенно последнего из них, Адольфа Александровича Плюшара, работавшего в наиболее безотрадную для печатного станка „николаевскую" эпоху, человека широкого размаха и такой же инициативы, крупнейшее предприятие которого рухнуло недоконченным, загубленное неудачным подбором ближайших сотрудников, вроде, например, печальной памяти Сенковского и др.

Издательская деятельность Плюшара привлекла, в свое время, общее к себе внимание; в лице его вдумчивая часть нашего общества видела счастливое соединение данных, обусловливающих надежную постановку книжного дела. Плюшар обладал, по отзывам близко его знавших лиц, совсем незаурядной и ценной способностью с головой отдаваться любимому труду, не жалея ни энергии, ни средств, забывая о пресловутом „черном дне" и упиваясь своеобразной привлекательностью, даже поэзией рабочих треволнений. Небесполезно, поэтому, для библиофила проследить ближе перипетии жизни и дел Плюшара, издания которого когда-то задавали тон русскому книжному рынку, да и в наши дни с успехом могут служить образцом вкуса и понимания надобностей серьезного читателя. Для истаго же любителя книги „аn und für sich " Плюшаровское клеймо долго еще будет считаться достаточно веской рекомендацией, чтобы поместить вышедшее из его типографии произведение на видную полку своей библиотеки.

Основатель фирмы Плюшаров, Александр Плюшар, был приглашен в 1806 г. в Петербург из Браунш­вейга, где владел типографией, для печатания, задуманного министерством иностранных дел, политического жур­нала, в противовес Наполеоновским органам. Издание это несколько раз меняло свой вид и тип, постепенно превратившись в благополучно существующий „Journal de St.-Petersbourg". Наименованный директором типографии Ино­странной Коллегии, Плюшар через два года был поставлен во главе Сенатской типографии, в каковом звании дослужился до чинов, правда, небольших (он был колежский секретарь). За отпечатание „Литовского статута" и „Учреждения о судоходстве по реке Волге" он получил даже по бриллиантовому перстню. Вскоре Плюшар, сам хороший рисовальщик и литограф, завел свою собствен­ную типографию , при которой, для более успешной продажи печатавшихся в ней изданий, имелась и книжная лавка.

Одним из самых ранних его изданий было извест­ное собрание портретов Вендрамини, под названием: „Галлерея гравированных портретов генералов 1812 года", в 4°, с 30 гравированными пунктиром портретами и текстом, отпечатанным в его собственной типографии. Изданиe это в полном виде теперь крайне редко *).

*) Еще paнee в 1811 г. он издал: походный наставник для офицеров отправляющихся к армии. Перевод с французского штабс-капитана Левшина. (Примечание редакции).

Из художественных изданий Плюшара особое внимание следует уделить литографиям известного живописца, гра­вера и рисовальщика, Александра Осиповича Орловского, получившего в 1824 г. чрез министра народного просвещения особую охранительную привиллегию на печатание своих рисунков с запрещением их копирования. Работы Орловского пользуются поныне большим спросом, осо­бенно его сцены из русской народной жизни. Первые отпе­чатки Орловского обыкновенно издавались на толстой бумаге, дальнейшие — на более тонкой и стоили дешевле.

В 1819 г. типография Плюшара выпустила сюиту Орлов­ского в шести больших листах, под заглавием: „Collection de dessins Lithographiques par A. Orlowsky". Изображены здесь военный курьер верхом, он же в санях, персидский всадник, в двух видах, шахиня на лошади и курдская конница. Издание продавалось по подписке и стоило сто рублей.

В 1820году, вышли еще четыре тетради литографии Орлов­ского, по два листа, в отдельных печатных обложках: „La Bourse, Courrier russe, Portefait russe и Ambassadeur Persan".

Орловский же иллюстрировал, а Плюшар трижды переиздавал (1819— 1823) сочинение путешественника Drouville „Voyage en Perse, pendant les annees 1812 et 1813“. В предисловии к третьему изданию говорится, что оно отпечатано для любителей, в количестве 150 экз., и продается по 350 руб.

В 1819 году вышло одно из красивейших изданий Плюшара: Живописное путешествие от Москвы до Китайской границы, с 30 великолепно раскрашенными от руки гра­вюрами известного художника А. Мартынова.

Весьма ценный исторический материал для изучения уличного петербургского быта 1-й четверти прошлого столетия, дают следующие издания Плюшара с рисунками Орловского: 1) „Album russe ou fantaisies dessineés lithographiquement“, 1826 г. 14 рис.; 2) „Souvenirs de St.-Pétersbourg", 1825 г., с 36 литографированными рисунками Орловского, Кольмана и Але­ксандрова; и наконец: 3) „ Collection de cries et costumes de paysans et paysannes de St.-Pétersbourg “, 1823 г., с рисунками тех же художников.

 

 

Фронтиспис к «Galerie Mignard», изд. А. Плюшар.

Для истории Петербурга крайне интересна, затем, целая серия альбомов, изображающая виды столицы и издававшаяся Плюшаром, под разными заглавиями, в течение восьми лет, т. е. с 1820— 1827 г.г.

 

 

Дом Коссиковского, где помещался Литературный Салон Плюшара.

Листы эти исполнены по рисункам Мартынова, Але­ксандрова, Кольмана, Орловского и др. художников и представляют собой громадный интерес в художественном отношении.

Первое издание этого альбома вышло в 1820 г., с 20-ю видами, далее уже в 1821 г. вышло второе издание, с 24 видами, 4° в дл., в трех выпусках под названием „Nouvelles vues de St.-Pétersbourg“.

Затем в 1823 году вышло дополненное издание, с 40 листами, под названием „Collection de vues de St.-Pétersbourg et de ses environs", повторенное, с тем же количеством листов, в 1825 году.

 

 

Рисунок Орловского из книги Друвиля.

В 1824 году появился альбом с 36 листами, но несколько большого формата, под назвашем „Nouyelle collec­tion" и, наконец, в 1825, 26 и 27 годах вышли, после­довательно, альбомы с 43-мя, 42-мя и 46-ю видами. Виды эти во всех изданиях повторялись, с добавлениями новых, при чем, иной раз, старые виды перерисовывались на камне сызнова.

В 1822 году вышло отпечатанное в литографии Плю­шара одно из наиболее роскошных и художественных изданий начала XIX столетия: „Représentation de la fête donnée par Sa M. L’Imperatrice Mére à S. A. I. Madame la Grande Du­chesse Maria..." представляющее в настоящее время большую редкость и подробно описанное в 3-м № журнала „Антиквар" за 1902 год.

 

 

Bид Дубровиц. Литография Плюшара.

У Плюшара же печатались издания Traitteur’a, относящиеся до постройки мостов в Спб. и по Московскому шоссе: 1) „Plans, profils, vues perspectives et détailles du pont de Bateaux de St. Isaac". 1820 г. и 2) „Collection de plans... des nouveaux ponts sur la chaussée de Moscou". 1823 г., оба издания в лист, в длину.

Издавал Плюшар и отдельные литографированные листы, снимок с одного из которых мы воспроизводим. (Вид Дубровиц: „Vue d’une Basilique dans la terre de Doubrowitzi. Propriété de M. le comte Dmitrieff Mamonoff". 1823 г.).

В настоящей журнальной статье мы не могли, конечно, коснуться буквально всех изданий Плюшара, или изданий у него напечатанных, но и то, что описано нами, достаточно характеризует деятельность этого издателя. Несомненно, это был первый издатель в России, в европейском смысле этого слова. Его дело было широко задумано и совершенно правильно и твердо поставлено. Он был и издатель, и типограф, и литограф, и книгопродавец, он же и отливал сам шрифт для своей типографии.

Магазин Плюшара занимал обширное помещение в самом центре города, на Большой Морской ул., сперва в д. № 84 (ныне гост. Бель-Вю), а потом в доме Коссиковского под № 69, где ныне помещается Благородное Собрание. Ма­газин его назывался „Французским литературным салоном" (Salon littéraire franсais d’Alexandre Pluchart) и служил средоточием для всей интеллигенции Петербурга и его художественных классов *).

*) Адрес Плюшара в 1811 г. был: дом графа Кутайсова против Адми­ралтейства. (Примечание редакции).

Вообще, дела Плюшара шли очень недурно, но, однажды, его обокрали на значительную сумму и это сильно отрази­лось на его душевном состоянии. Он поехал, было, на родину, во Францию, чтобы рассеяться, но там окончательно впал в хандру и умер в 1827 году, оставив свое дело своей вдове и несовершеннолетнему еще сыну, Адольфу.

 

 

Из альбома Плюшара, Souvenirs de St.-Pétersbourg.

Его дети, Адольф и Евгений, получили воспитане в образцовом петербургском пансионе пастора Муральта. Евгений был впоследствии академиком живописи, участвовал в работах по росписанию Исааеиевского собора, а Адольф всецело пошел по стопам отца, получив специальные типографские познания в Париже, у знаменитого Didot. После смерти Плюшара-отца, появилась фирма вдовы Плюшар. „М-me veuve Pluchart" дела из рук не выронила, печатала книжки толково и добросовестно, о чем можно судить, хотя бы по изданным ей Ламартиновским „Nouvelles méditations poétiques".

 

 

Collection de plans, А. Плюшара. 1823 г.

Вообще, типография уже настолько зарекомендовала себя своими работами, что и другие издатели, желая придать изящ­ный вид своим книгам, стали печатать их у наследников Плюшара, так, например, Башуцкий, предпринявший в 1833 г. свое неоконченное, к сожалению, издание „Па­норамы Петербурга". У той же „Вдовы Плюшар" напеча­таны: 1-е издание „Гамлета", в переделке Висковатова, извест­ный „Альманах Комета Белы" (1833), нашумевший в свое время роман Булгарина: „Иван Выжигин" (1829) и, наконец, знаменитое Смирдинское издание „Новоселья", вы­шедшее в 1833 году.

Впрочем, с 1831 года, типография уже носит фирму „Вдовы Плюшар с сыном", а иногда даже только „Адольфа Плюшар" (см. наприм., „Леонид, или черты из жизни Напо­леона", с 4-мя грав. Галактионова, 1832 г.), вскоре вступившего в единоличное владение ее.

Уже первые его работы были сочувственно встречены критикой. В „Северной Пчеле", находим указания, что он „издал посредством литографии вид сражения при Наварине, с планом оного. Рисунок, перспектива и по­дробности сражения, равно как все снасти и принадлежности кораблей, отделаны прекрасно и отлично хорошо отпечатаны. Движения воинов, стрельба, разрушение кораблей изобра­жены живо и искуссно. Это едва ли не первая литография в Петербурге, в которой мелкие предметы и малые фигуры отпечатаны так хорошо и чисто. На кормах видны даже названия кораблей".

И действительно, прекрасно оборудованная для выпуска изяшных изданий, типография Плюшара далеко оставляла за собой почти всех его конкуррентов. Сам Адольф Плю­шар, как человек умный — в этом ему не отказывали даже заведомые его недоброжелатели — и предприимчивый, зорко следил за настроениями и спросом читающей публики. Он быстро подметил необходимость хорошего русского энциклопедического словаря, обнимающего весь круг знаний или хотя бы, отдельные части его по многообразным отраслям главных наук. Кое-что в этом направлении было уже раньше сделано. При Екатерине II вышло несколько разного рода толковников, сама она занималась, как известно, по лексикографии и поощряла к подобным трудам и Академию Наук и частных лиц, но все эти начинания в сильной степени отдавали схоластичностью и отсутствием научных методов, мало удовлетворяя ушедшие вперед вкусы и за ­ просы русского читателя, к тридцатым годам прошлого столетия уже основательно познакомившегося с французским „Dictionnaire des gens du monde" и немецким „Conversations-Lexicon". Говоря о прототипах русской энциклопедии, нельзя, по нашему мнению, обойти молчанием московские издания священника Iоанна Алексеева и типографа Селивановского. Первый в 1793 — 95 г.г. составил и напечатал „Пространное поле, обработанное и плодоносное, или все­общий исторический словарь из наилучших авторов, как Российских, так и иностранных, выбранный, сочиненный и по азбучным словам расположенный". Труд этот дал 872 статьи на буквы А и Б. Издание же Селивановского представляет библиографическую редкость первой степени. Его постигла какая-то неудача, повидимому, цензурного ха­рактера и отпечатанные в 1820 — 25 г.г. три тома вовсе не выходили в свет и, вероятно, уничто­жены, кромe самого малого количества уцелевших экземпляров, из которых полного нет даже в Импе­раторской Публичной Библиотеке.

Пополнить такой пробел в нашей лексикографической литературe Плюшар и задумал изданием „Энциклопедического Лексикона", по образцу лучших западных изданий этого типа. Главное редакторство задуманного предприятия Плюшар предложил крупной литературной фигуре его дней — Николаю Ивановичу Гречу. Тот обусловил свое согласиe выбором его со стороны будущего состава сотрудников. 16 марта 1834 г. состоялось первое собрание предпола­гаемого редакционного комитета лексикона. Подробности об этом совещании находим в „Записках" одного из участников Плюшаровского издания — просвещенного цензора и профессора А. В. Никитенки, отметившего под вышеуказанным числом следующее: „Сегодня было большое собраниe литераторов у Греча. Здесь находилось, я думаю, человек семьдесят.

Предмет заседания — издание энциклопедии на русском языке. Это предприятие типографщика Плюшара. В нем приглашены участвовать все сколько нибудь известные уче­ные и литераторы. Греч открыл заседание маленькой речью о пользе этого труда и прочел программу энциклопедии, которая должна состоять из 24-х томов и заключать в себе, кроме общих ученых предметов, статьи, касающиеся до Poccии.

Засим, каждый подписывал свое имя на приготовленном листе бумаги, под наименованием той науки, по ко­торой намерен представить свои труды. Я подписался под статьей: „Русская словесность"... Пушкин и князь В. Ѳ. Одоевский сделали маленькую неловкость, которая многим не по­ нравилась, а иных и рассердила. Все присутствующие просто подписывали свое имя, а те, кто не согласны, просто не под­писывали. Но князь Одоевский написал: „Согласен, если это предприятие и условия оного будут сообразны с моими предположениями". А Пушкин к этому прибавил: „С тем, чтобы моего имени не было выставлено". (П. А. Ефремов, один из биографов Пушкина сильно сомневается в правдоподобности этого показания).

Говоря об отношешях между Плюшаром и Пушкиным следует упомянуть о неприведенном в исполнении плане Плюшара издать том стихотворений Пушкина, в ко­ личестве 2.500 экземпляров, под условием отчисления в свою пользу 15% с прибыли. В описанном Б. Модзалевским архиве опеки над детьми и имуществом Пушкина хранится их переписка по этому вопросу. Из нее видно, что Пушкин всецело согласился на предложение Плюшара и получил уже авансом 1.500 р. Дело было в 1836 г.; нахлынули семейные неприятности у Пушкина, незаметно под­кралась смерть и издание не состоялось. Деньги свои Плю­шар получил обратно уже в 1838 г., обратившись к опе­кунам над семьей Пушкина.

Возвращаясь к вопросу об энциклопедии отметим, что публика приняла новое издание с одобрением. Подписчиков было, по словам Плюшара, 6.000, а в самом деле гораздо более. Греч за все свои труды по редактированию получил 22.000 рублей. Вот тут то и поднялись дрязги, главным образом, благодаря одному из виднейших сотрудников, Сенковскому, человеку талантливому, образован­ному, но мелочному и неразборчивому в средствах для достижения своих целей. Сенковский сумел настроить Плю­шара против Греча, поссорить их, и самому занять редак­торское кресло, т. е. похоронить дело Плюшара, сильно под­нявшее фонды последнего; И. А. Григоровский, близко знавший в ту пору Плюшара, рассказывает, что „великолепная его квартира на Большой Морской отделана была со всей роскошью: мебель, зеркала, бронза, ковры, экипажи, лошади — умапомраченье". И все это свел на нет Сенковский, совершенно неподходивший к роли руководителя серьезного издания. Нельзя не признать, что Сенковский был хорошим, остроумным и забавным критиком в отделе литературной летописи „Библиотеки для чтения“, но большое его несчастье заключалось в постоянном тяготении к порадоксам, в привычке мудрить и шутить в одно и то же время. И по­лучалось, благодаря этому, что на вопрос, например: „Что есть грамматика" — Сенковский отвечает: „Грамматика есть такая наука, которая учит говорить так, как никто не пишет, а писать так, как никто не говорит". Отсутствие твердой редакторской руки сказалось уже на том, что сем­надцатый том лексикона закончил только букву Д, то есть, иначе говоря, если бы энциклопедия не прекратилась вследствие расстройства дел Плюшара, сбитого и Сенковским и другими сотрудниками, частью на­бранными новым редактором Бог весть откуда, то, веденная в таком раздутом виде, она долж­на была бы состоять из 85 томов и издаваться 40 лет. Одним словом, Плюшаровская машина ос­тановилась. „Гриб, что Сенковский преподнес Плюшару на закуску — иронизирует выше цитировавшийся Григоровский — был издателю не по желудку. Подписка прекратилась и до­ходы Плюшара тоже прекратились. А тут, как снег на голову, подошли сроки платежам по векселям и Плюшар объявился несостоятельным". Тем не менее он не падал духом, напротив — бодро боролся с невзгодами и измышлял средства для восстановления своего прежнего положения. Еще с июня 1837 г., он вступил в компанию с Кукольником, печатавшим до сих пор свою „Художественную Газету" у Снегирева. С этого месяца она стала печататься у соиздателя — Плюшара, и Кукольник спешит в объявлении на 1838 г. указать на это обстоятельство, как на залог внешнего достоинства журнала *).

*) Типография и словолитня Плюшара помещалась в это время в Фонарном переулке, близ Синего моста, в доме Шлотгауера. (Примечание редакции).

В конце 1842 г. Плюшар начал издавать сборник, заимствованных с французского, статей под заглавием: „Сорок сороков повестей, тысяча анекдотов, острот, каламбуров, шуток и пр." В этом издании принимал участие, никому еще тогда неизвестный юноша, Д. В. Гри­горович. Затем Плюшар сошелся с здравствующим поныне В. Генкелем и стал составлять „Гирлянду. Жур­нал новейших образцов для шитья и вышивания". Издавал его Генкель (1848— 1856). С 1850 г., в компании с тем же Генкелем, Плюшар издавал „Живописный Сборник замечательных предметов из наук, искусств, промышленности" (1850, 1852 — 53, 1857 — 58 и за 1859 г. № 1). Со „Сборником" этим получилась некая неприятность. Литературный критик „Москвитянина" (1853, № 5) нашел, что издание Плюшара „есть, именно, та книга, которая осушествляет в себе возможное совершенство для этого рода произведений: прекрасный выбор статей, занимательность содержания, правильный, чистый, нередко приятный язык, изя­щество издания в отношении к печати, бумаге, картинкам. Ее можно назвать книгой для всех возрастов... Взрослый пробежит эту галлерею предметов занимательных и разнообразных, с тем же удовольствием, с каким мы попадаем в общество старых, приятных знакомых; несмотря на это короткое знакомство, в каждой статье можно еще найти какие нибудь новые и любопытные подробности". Но нашелся некий, не в меру подозрительный, г. подпоручик Азанчеев, из г. Красного, который на стр. 285 „Живописного Сборника" за 1857 г. усмотрел, что там „представлена пьяная, пляшущая чета, а под ее ногами, в арабеске, помещена Богоматерь; на луне, к прискорбию христианства". Умный митрополит Филарет, к которому поступила эта жалоба, не мог, конечно, не понимать всей натянутости толкования Азанчеева, но, с другой стороны, не рискнул навлечь на себя нарекания по поводу своего индифферентного, якобы, отношения к указаниям ревностных блюстителей прав духовной цензуры и счел за лучшее „отписаться" в синод в том смысле, что „нельзя не заметить, что как известно изображение Божьей Матери с луной под ногами, заимствованное из видения Еванге­листа Iоанна, описанного в 12 главе Апокалипсиса, так как неизвестно никакого другого лица, которому применительно изображение луны под его ногами". В инкриминируемом рисунке владыка нашел все же „явное неприличие и нарушение закона, который священное изображение не велит пе­чатать без разрешения духовной цензуры". Повлекла ли за собой эта переписка какие-нибудь неприятности для Плюша­ра — неизвестно.

С 1858 г. мы видим Плюшара во главе издававшегося им „Весельчака, журнала всяких разных странностей, светских, литературных, художественных и иных". Издание это прекратилось в 1859 г. на № 7.

Закончим беглый, и далеко не полный, обзор деятель­ности Ад. Плюшара его последним предприятием. — „Проектом щитовых и столбовых объявлений", выставляемых на улицах. С затеей этой Плюшар обращался еще к императору Николаю Павловичу, но потерпел неудачу. Через 25 лет, Плюшар, в компании с художником Микешиным, надумал воспользоваться придворными связями жены одного из будущих пайщиков предприятия — камер- юнгферы Утермер и добиться концессии. Соизволение было получено, компаньоны стали совещаться, как приступить к реализации сулившего чуть не миллионы плана, но совершенно неожиданно вдохновитель всего этого дела — Плюшар захворал и 23 марта 1865 г. скончался.

Настоящий краткий очерк лишен портрета Плюшара, но можно до известной степени иллюстрировать его внешний облик словами „Старого петербургского старожила" Бурнашева, который сообщает нам, что это был „красивый мужчина, впрочем черезчур театрального и эффектного вида, сильно занимавшийся собой и не пропускавший ни одного зеркала, чтобы не взглянуть в него на свою напы­щенно-величавую фигуру, смахивавшую, правда сказать, на восковую парикмахерскую вывеску".

Вл. Андерсон.

 

 

 

ЗАМЕТКИ О РУССКИХ ИЛЛЮСТРИРОВАННЫХ КНИГАХ 1740— 1860 г.г.

I.

Русская библиография до сих пор находится еще со­вершенно в заброшенном состоянии, в хаотическом беспорядке; у нас нет ни общего библиографического указа­теля, составленного хотя бы по известным периодам, ни отдельных полных библиографий. Есть, конечно, много библиографических работ, серьезных, капитальных (назовем хотя бы Межова, Венгерова и др.) по некоторым отделам библиографи, но единственное, предпринятое Венгеровым, издание: „Русские книги", прекратилось весьма скоро (вышло только 3 тома, А. —Б).

Мнe кажется, что такое предприятие — библиографическое oпианиe всех вышедших в Poccии с 1700 года книг и брошюр — почти невозможно, особенно отдельному человеку; за это дело могла бы взяться только Академия Наук, если бы нашла нужным.

С другой же стороны, хотя такой общий библиографический список (составляемый и издаваемый в хронологическом порядке, по 10-летиям, например) и был бы весьма желателен и полезен, но я думаю, что гораздо более необходимы, насущно требуются для занимающихся какой бы то ни было научной работой, частные библиографические ука­затели, справочного характера, по различным отделам и т. д.

Для нас, библиофилов, нужны отдельные сборники или указатели: иллюстрированных изданий, календарей, альманахов, детских книг, провинциальных изданий и т. д.

Я лично более всего интересовался и занимался библиографией иллюстрированных изданий с 1740 по 1860 г., и сам вижу, сколько еще работы предстоит хотя бы в этой отрасли библиографии, и в каких потемках до сих пор бродят все любители иллюстрированных книг, работающиe по истории художеств, гравюры и т. д.

В русской библиографической литературе до сих пор существует только 2 труда, посвященные описанию иллю­стрированных изданий: книга одного из лучших знатоков — Василия Андреевича Верещагина — „Русские иллюстрированные издания XVIII и XIX ст. С.-Петербург, 1898 г." и выходящие в настоящее время выпусками — „Материалы для библиографии русских иллюстрированных изданий, выпуски I — IV. С.-Пе­тербург, 1907— 1910 г.г."

Книга В. А. Верещагина, явившаяся первым опытом описания иллюстрированных изданий, и заключающая в себе описание 1.000 книг — до сих пор единственный спутник любителя-библиофила, и единственная справочная книга.

Но, несмотря на все свои достоинства, она имеет до­вольно много недостатков: во первых, описано только 1000 №, когда число всех книг с иллюстрациями надо считать около 3.500 — 4.000 №№, затем в очень многих местах неверно показано число отдельных рисунков, и самое главное, по моему — не приведены в точности подписи под гравюрами и другие, имеющиеся на них, пометки.

Хотя, работая сам около трех лет по описанию рус­ских иллюстрированных книг, я знаю насколько трудно составить (и даже почти невозможно) совершенно полный список всех русских иллюстрированных книг за 1740 — 1860 годы, но, во всяком случае, надо стараться составить возможно более полный перечень, который потом пришлось бы только переиздать с дополнением.

Знаю я также как трудно определить количество листов отдельных рисунков: сплошь и рядом в двух разных экземплярах одного издания встречаешь и различ­ное число, и разные рисунки. Руководствоваться же чем либо при определении числа долженствующих быть в полном экземпляре отдельных рисунков очень трудно; в большей части наших старых каталогов (Плавильщикова, Смирдина, Ольхина, Заикина и т. д.) или совсем нет указаний на рисунки, или значится только краткое указаниe, — „с фигурами".

На заглавных листах самих книг встречаются такие же общие указания, „с рисунками", „с многими рисунками", и только изредка более точно „с 8 картинами", „с 48 гравир. фигурами" и т. д.

Но и при этих сведениях надо еще разбираться: очень часто например, несколько отдельных рисунков, помещенных на одном листе, идут в счет как отдельные, или рисунки, помещенные на заглавном листе, в тексте, — тоже включаются в счет.

Для примера приведу книгу: „Начертание натуральной истории из царства природы... с тремя стами гравирован­ными фигурами. М. 1804 г. 3 ч. 8° III—XXIV, 1 н. л., 427 стр., IV, 429 стр., 1 н. л. 378 стр., 3 н. л.

В каждой из трех частей на заглавном листе по­мещено: ч. I — „таб. XIX, фиг. 102", ч. 2 — „таб. II, фиг. 7" и ч. 3 — вид набережной без №. Затем в I ч. имеется 19 отдельных листов с фиг. 1 — 103, во 2 ч. — 11 листов с 88 фигурами, в 3 ч . — 15 листов с 108 фигу­рами. Итого значит имеется: 3 гравированных заглавных листа и 19 + 11 + 15 отдельных листов с рисунками — 45 листов с 108 + 103 + 88 = 300 фигурами.

Очень часто, особенно в детских книжках, на за ­ главном листе указано например: „с 8 картинами" — между тем на отдельных листах во всех экземплярах — лишь по 6 рисунков. Оказывается, в счет включены виньетки и на заглавном листе, и на обложке. Пример: издания Генкеля: „Фиалки" „Васильки" и т. д.

Но и в тех немногих изданиях, где в оглавлении, или особом описании рисунков указаны есть приложенные рисунки — тоже встречаются очень часто ошибки в обе стороны: и не записаны действительно вышедшие рисунки, и указаны совсем никогда не выходившие.

Так в книге Веселого: Очерк истории Морского Кадетского Корпуса, С.-Петербург, 1852 г. 8°, з. л. 208 стр. 2 л. н., 3 — 143, 1 н. стр. II стр., приложено подробное опиcaниe рисунков, но пропущены: портреты „Iван. Г. Кутузов" (автограф), „лит. Прохорова" и „П. Рухлов. — Борель. — лит. Прохорова", встречающиеся во многих экземплярах и бесспорно принадлежащие к этой книге.

Наоборот, в книге: Масальский, К. Басни. С.-Петер­бург, 1851 г. 8°, з. л. 142 стр. 1 н. л., указано в оглавлении 14 рисунков, в действительности же вышло только 12 рис.; 13 и 14 — к басням „Орлянка" и „Осел и Конь" не выходили вовсе.

В виду таких трудностей, нельзя ставить в вину многоуважаемому пионеру В. А. Верещагину, равно и другим отдельным работникам на неблагодарной ниве библиографии отдельных неверных или неточных указаний, но всетаки позволю себе еще одно замечание по поводу труда В. А. Верещагина: он включил в список иллюстрированных из­даний очень много (168 №№) изданий с 1 или 2 виньетками в текстe или на заглавном листе. Не спорю, очень многие издания, особенно 1780— 1810 г.г., имеющие лишь 1— 2 виньетку, представляют большой интерес и большую худо­жественную ценность, так как эти прелестно гравированные произведения, лучших наших граверов — Сандерса, Уткина, Галактионова, и стоят выше многих изданий с массой отдельных, но очень грубых и неинтересных гравюр.

Но мое мнение — для того, чтобы достигнуть возможной полноты и точности библиографического описания, надо сперва строго классифицировать и выяснить подлежащей описанию материал.

Я бы предложил разделить русские иллюстрированные издания на следующие отделы: I — русские книги: имеющие 1 или более рисунков на отдельных листах; имеющие 2 или более портретов, или 1 портрет и другие рисунки; имеются гравированный заглавный лист (или литографиро­ванный) с гравированной (или литографированной) виньеткой и с виньетками в тексте; книги с политипажами в тексте; сборники и альбомы рисунков, имеющее общую печатную (или гравированную) обложку. II — книги с одной или несколькими виньетками, но без других рисунков на отдель­ных листах. III — календари, памятные и справочные книжки. IV— книги с одним лишь портретом, V — Периодические журналы с иллюстрациями в тексте и на отдельных листах и VI — иллюстрированные издания, вышедшие в России (С.-Петербург, Москва) на иностранных языках. В этот отдел не следует включать польских и остзейских изданий, имеющих свою библиографию.

Относительно разделения по времени я предложил бы ограничиться пределами от 1725 года по 1860 год по следуюшим соображениям:

Петровские издания описаны достаточно полно, исчерпы­вающе, в труде г. Пекарского; за период времени с 1725 г. по 1762 г. вышло очень немного (десятка два) изданий, так, что их выделять не стоит; период с 1762 г. по 1860 г., обнимающий 100 л., делить трудно, так как, хотя разница между изданиями 1770 — 80 г.г. и 1850 г. и очень велика, но переходы сглаживаются; с 1860 года заметно резкое изменение как с художественной стороны, так, и особенно, с технической; появляется много новых технических способов воспроизведения рисунков, металлография, фототипия, фотогравюра и т. п., почти совершенно вытеснивших в 60 — 80 г.г. ручную гравюру.

Конечно, предлагаемое мной деление и на отделы, и по периодам, отчасти искусственны, как и всякая классификация, но для удобства описания и полноты, они необхо­димы, иначе можно раскидываться и не достичь желаемых результатов.

Это последнее явление заметно ясно в новейшем издании Кружка Любителей изящных изданий, в „Материалах для библиографии". В III выпуске описываются и издания Петровские (№ 408 — Ариѳметика Магницкого), и издание 1892 года (№ 533), книги с одной лишь виньеткой на заглавном листе (№ 429, 439 и др.), книги на французском языке (№ 404, 412) и периодические издания (№ 503). При такой ширине программы, по приблизительному подсчету, придется описать до 10 — 15.000 №№, т. е. выпустить до 50 —75 выпусков.

Вышедший недавно IV выпуск „Материалов“, содержащий № 601 - 1000, имеет еще больше (до 120 №№) по мо­ему мнению, не подходящих под понятие „русских иллю­стрированных книг".

Затем, при крайне тщательно составленных указателях, даже излишне подробных, требующих массы труда, техническая часть описания рисунков страдает большой неполнотой; при библиографическом описании иллюстриро­ванных изданий можно опускать некоторые чисто библиорафические указания, как, например, типографию , число страниц в многотомных изданиях (конечно, когда это не необходимо для отличия различных изданий одной книги), но необходимо со всей возможной точностью описывать ри­сунки, особенно помещенные на отдельных листах, т. е.: указывать, сколько в каждом издании должно быть отдель­ных листов с рисунками, и сколько всех рисунков; приводить подписи под рисунками, если и не сполна, то хоть начальные слова, не изменяя их, и отличая особыми значками от описания рисунков, не имеющих подписей; например, — Крашенинников, С. Описание земли Камчатки. С.-Петербург, 1786 г. 4°, 2 т. (Материалы, в. III, № 500) — рисунки 5 и 4, оба обозначены — 4). Охотский порт, 5). Охотский порт. — Как же их различить?

Необходимо условиться, что отдельные листы обозначаются арабскими цифрами, рисунки римскими, подлинные подписи на рисунках отмечаются „ “, а описания рисунков по­мещаются в скобки ( ), и тогда сразу будет ясно, сколько должно быть отдельных листов, сколько на каком листе рисунков, и какие подписи на оригинале. А то очень часто в Материалах значится — гр. Скотников, или другой — смотришь в подлиннике — гравюра без подписи, а указание на гравера имеется или в тексте, или в трудах Ровинского, Тевяшева и др.

Занявшись специально описанием русских иллюстриро­ванных книг, я вижу теперь сам, сколько требуется труда и настойчивости для достижения своей цели, т. е. для опи­сания, по возможности, всех русских книг с иллюстрациями. Конечно, имеется и литературный материал, но крайне разбросанный, отрывочный. Для того, чтобы составить предварительный список иллюстрированных изданий, пришлось просмотреть все старые каталоги: Сопикова, Смирдина (1825, 1828, 29, 32, 40, 42, 56), Плавильщикова, Заикина (1815, 20, 31, 40 г.), Ширяева (1819, 26, 33 г.), Глазуновых, А. В. М. П., Мих., Ильи, П. (1825, 27, 29, 31, 35, 38, 43, 48 г.), Ольхина, Свешникова, Овсянникова, Исакова, Вольфа и т. д .затем классиков нашей библиографии: Геннади, Губерти, Березина-Ши­ряева, Битовта, Верещагина, Бурцева, Бокачева, Венгерова, и т. д.

Много указаний находится у Ровинского, в словаре портретов и русских граверов и у Тевяшова, в описании гравюр и литографий, но ссылки библиографические у обоих крайне неточны, например, просто: „гравюра в книге 8°“ (и все!), или заглавие указано так кратко, без года, автора, что очень трудно догадаться, о какой книге идет речь.

Массу указаний можно почерпнуть из каталогов антикварных фирм особенно у Шибанова (каталоги № 1 — 150 большей частью подробно указывают число рисунков), В. И. Клочкова (каталоги № 1 — 475), Соловьева (каталоги № 1 — 105), Готье (10.000 книг).

И всетаки, до сих пор, время от времени попадаются книги с интересными и неизвестными гравюрами лучших наших граверов, Скотникова, Галактионова, Аркадьева и т. д., никогда не отмеченные и не описанные.

Да и сама история гравюры и литографии не может быть успешно разработана, до тех пор, пока не будет составлено возможно полного описания иллюстрированных книг; и Ровинскому и Тевяшову остались неизвестными множество гравюр и литографий наших известнейших граверов, разбросанных в отдельных книжках, самых разнообразных по содержанию.

И в новейшей монографии Адарюкова „Галактионов и его произведения", тоже указаны далеко не все работы Галак­тионова, особенно литографии.

Намереваясь поместить в следующих выпусках жур­нала ряд отдельных очерков разных иллюстрированных изданий, считаю нужным теперь же привести, так сказать, схему описания иллюстрированных изданий.

Из трех систем распределения книг: хронологи­ческой, предметной или алфавитной, я придерживаюсь по­следней, т. е. алфавитного порядка описания книг. Хотя хронологическое распределение более всего рационально, так как при нем виднее и нагляднее выступает постепенный ход развития и упадка русской иллюстрации, а также и тех­ническое развитие разных способов воспроизведения иллюстрации, что имеет большие преимущества для исторического обзора и для обозрения работ отдельных художников и мастеров, но оно представляет большие неудобства для отыскивания нужного сочинения, для сравнения различных изданий одной и той же книги, а также для сравнения иллюстраций одного автора или произведения.

Казалось бы, распределение по отделам, согласно содержанию, должно более отвечать потребностям библиофилов и любителей изящных искусств, но в действительности, произведения лучших наших граверов и иллюстраторов раскиданы по самым разнообразным отделам: так, есть и заметные гравюры Уткина в анатомических сочинениях (Буяльского и Пирогова), есть работы Галактионова и Сандерса в специально-военных и морских изданиях, есть прелестные гравюры и в изданиях ботанических (Максимовича, Палласа), зоологических, справочных и так далее.

Поэтому самый удобный, все-таки, алфавитный порядок. При распределении по алфавиту я держусь следующих правил: книга помещается под фамилией автора только тогда, когда фамилия выставлена на заглавном листе („сочинение NN", „сочинена", „составлена", если же поставлено — „издано", „издание NN", то книга помещается по заглавию, а не по фамилии издавшего), или на посвящении, или в конце предисловия. В двух последних случаях я помещаю фамилию в скобки.

Если поставлены на заглавном листе, посвящения или предисловии одни начальные буквы или другое сокращение фамилии, то книга помещается по заглавию, но в алфавит включается и фамилия, со ссылкой: например А. О. (ленин) смотри — „Опыт о приделках к статуе Купидона", „Опыт об одежде, оружии и т. д.".

При распределении остальных сочинений, не имеюших фамилии автора на заглавном листе, я придерживаюсь того же порядка, который принят и в „Материалах для библиографии" т. е. располагаю по первому слову заглавия, а не по первому существительному, как принято в большинстве наших библиотек и описаний. Этот способ, особенно для библиофилов, имеет свои преимущества, хотя надо со­знаться, что он справедливо вызывает многие нарекания, например, что большинство однородных книг (азбука, руководство, описание и т. д.) будут разбиты и разбросаны в разных местах.

Относительно выписывания заглавия, я не придерживаюсь так строго правила Губерти и др. библиографов, принятого и в „Материалах для библиографии", выписывать буквально все, помещенное на заглавном листе.

Вполне достаточно, по моему, особенно при описании иллюстрированных изданий, выписывать лишь основное заглавие, настолько полно, чтобы нельзя было смешать с другим, похожим изданием (если таковое существует). Как образец излишнего дословного выписывания всего заглавного листа, приведем № 810 в IV вып. Материалов. „О контроле или ревизии счетов. О суммах: принадлежащих казне, присутственным местам, приказам общественного призрения, училищным заведениям; также о городских доходах, земских повинностях и сельских сборах по казенным волостям. Составлена из существующих законов контролером Рязанской Казенной Палаты Титулярным Советником Петром Гуляевым. Издана по Высочайшему соизволению". „Ревизия счетов тогда только полезна Госу­дарству, когда она производится без отлагательства времени, и упущения взыскиваются тотчас". Высочайше утвержден, доклад Государственного Казначея 1809 г. февраля 20. М. тип. Н. Степанова при Императорском театре 1827 г . — 8°, 10 тетр.“

К чему этот длиннейший столбец в описании иллю­стрированных изданий? Между тем, здесь же приложенная гравюра описывается так: „Одна гравюра с подписью „Правосудие с строгостью" гр. Ал. Фл. (Флоров) вне текста".

Вот подпись под гравюрой, хотя и очень коротенькая, все-таки еще сокращенная: в подлиннике: — „Правосудие со строгостью наблюдает: число, меру и вес“. — „Гр. Ал. Фл. “ А что изображает гравюра? Каким способом она испол­нена? Каково ее художественное значение и исполнение? Обо всем этом ни слова. Много лучше было бы сократить заглавия, а увеличить описание гравюр.

Относительно означения листов и страниц в книге я придерживаюсь также немного других правил, чем в „Материалах“: 1) я всегда означаю заглавный лист от­дельно и сколько их, включая в их число и так называемый „шмуц-тител", который представляет из себя ни что иное, как заглавный лист, только часто с сокращенной или измененной подписью. Обозначение, которое принято в „Материалах“, совсем не удобно и не обычно; в одних случаях обозначают заглавные листы, в других нет. Как то странно смотреть на такое обозначение (тот же № 810): 8°, 107 стр.; так и хочется спросить: a где же заглавный лист? А какже будут обозначать составители те случаи, когда заглавного листа действительно не было, а заглавие отпечатано на 1 странице, и сразу же идет текст? (что хотя редко, но бывает).

В других же случаях обозначают: 4°, 2 н., + 3 загл . листа, из которых два гравированы, + 109 стр. (№ 812). Это обозначение довольно правильно, только я не понимаю, что значит — 2 н. перед заглавными листами? Чистые листы? Тогда к чему же обозначать их?

Я обозначаю так: з. л., 2 з. л., 3 з. л. (1 литогр.), (1 грав.) — если один из них просто гравирован или литографирован. Если же на гравированном или литографированном заглавном листе помещены виньетки, украшения, картинки и т. д. — то я не включаю его в число заглавных листов, а выношу как отдельный иллюстриро­ванный лист.

Обозначение страниц делаю так: 3 з. л. (1 гр.), 1 л. н., Ill — VIII, 2 л. н., 5 — 107 стр. или 2 з. л., VIII, 141 стр., или з. л., 3 — 107 стр., 2 л. н., VIII стр. з. л., Ill — V— 6 — 105 стр. Я думаю, такое обозначение вполне точно, и не требует особого объяснения. Только замечу одно: очень часто стра­ницы с римской нумерацией (оглавления и т. д.), а также ненумерованные листы, ставятся переплетчиками в разных местах, в одном экземпляре впереди текста, в другом сзади, так, что нужно обращать на это внимание.

При описании рисунков, все отдельные листы, не входящие в пагинацию, обозначаются по порядку арабскими цифрами. В скобках помещается описание, если нет под­писей и объяснительные заметки. Подлинные подписи всегда приводятся, если они имеются, только сокращаются, т. е. по­мещается только начало. Так же помещаются и все по­метки, разделяя их чертой, если они помещены в разных местах; например: „ч. I, стр. 5 — Царь и Великий князь Михаил Ѳеодорович... — Грав. Роман Степанов" (гр. очерком). Точки обозначают, что подпись приведена не вся.

Значек — id. — обозначает то же, что в предыдушем №, т. е. ту же подпись.

Обозначение способа воспроизведения делается тогда, когда не видно из самих подписей, например: „рисовал на камне", „литогр. NN" — видно, что это литографии, тогда особо не обозначается. Различные виды обозначаются сокра­щенно: типо-литогр., хромо, краш., литогр., ксило, гр. мед., очерком и т. д. Если нет особого обозначения, просто „гр.“— это значит гравюра на меди.

Конечно, и у меня может встретиться и в этом отношении много ошибок и пропусков но: „feci, quod potui, faciunt meliora potentes".

H. Обольянинов.

 

 

 

 

ЭМИЛЬ КАРЛОВИЧ ГАРТЬЕ.

Некролог.

31 декабря истекшего года умер от порока сердца, на 61 году жизни — Эмиль Карлович Гартье, много лет представлявший собой центральную фигуру в книжном Миpe Петербурга, издатель одного из немногих русских библиографических журналов „Российской Библиографии", журнала до сих пор не утратившего своего интереса и значения.

Э. К. Гартье родился в г. Перновe, в 1849 году, и получил образование в тамошней гимназии. Прямо со школьной скамьи он поступил в книжный магазин Риккера, в Петербурге, но вскоре же уехал в Брюссель и Париж, гдe, прослуживши некоторое время у известного издателя Гашета, открыл свое собственное, небольшое дело.

В 1877 г. мы видим его снова в Петербурге основателем большого книгоиздательского дела под фирмой „Российская Библиография“, на Невском, в доме Глазунова у Казанского моста. Уже через 2 года он начал издавать свой журнал, сумев придать ему значительный интерес умелым подбором статей и сотрудников. К сожалению, однако, журнал продолжался не долго, и в началe 1882 года должен был прекратиться, просуществовав, таким образом, немного более 3-х лет.

 

 

Э. К. Гартье.

Покончив со своей издательской деятельностью, Э. Гартье peшил заняться антикварной торговлей и снял новое помещение на Невском, в д. Католической церкви, открыв вмecтe с тем отдeления: на Литейном (д. Кекина, ныне магазин Трусова) и на Васильевском Острове.

Фирма его называлась в это время „Посредник". Впоследствии он перевел свой главный магазин на Невский же, против Импе­раторской Публичной Библиотеки, и здесь его антикварная деятель­ность достигла своего наибольшего развития. Здесь им был издан каталог библиотеки Кроте по содержанию своему представляющий чрезвычайно ценный вклад в русскую и французскую библиографию и являющийся первым, роскошным, иллюстрированным каталогом антикварной фирмы в России.

Однако, вскоре его постигла новая неудача, — большой пожар истребил большую часть его товара, не бывшего, к тому же, застрахованным. (Декабрь 1894 г.). Несчастье это окончательно расстроило его дела и не дало ему возможности более оправиться. После распродажи остатков товара, он переехал в небольшое помещение на Литейный пр. (№ 58), потом в еще меньшее на Пантелеймонской ул. и, наконец, окончательно сошел с арены книгопродавческой деятельности, занявшись посторонним, частным делом.

Энергичный и предприимчивый, обладавший большими познаниями и опытом в своем деле, Э. К. не пользовался благоволением фортуны, и ему не удалось довести до конца свои полезные и интересные начинания. Тем не менее, имя его занимает весьма видное место в истории русской книжной торговли, а его деятельность, как издателя одного из немногих русских библиографических журналов, принесла не мало пользы отечественной библиографии.

 

Наши контакты

e-mail:
oldbook2004@gmail.com

skype: alex-art38

телефоны:
(063) 314-84-91
(093) 149-82-73
(096) 464-03-49

Покупка книг:

Покупка книг - старинных, антикварных, букинистических в Киеве, Одессе, Харькове, Донецке, Днепропетровске, Запорожье, Крым, Кривой Рог

(нажмите для отправки)

 

Корзина

Корзина пуста.