Покупка и продажа книг

антикварные, букинистические книги

Покупаем книги преимущественно до 1850 г.

Наши услуги:

  • покупка старинных книг (Киев, Одесса, Донецк, Харьков, Львов, Днепропетровск)
  • продажа антикварных книг

Ждем Ваших звонков!

Поделиться:

 

Вы здесь

Многострадальная книга: Путешествiе А. Н. Радищева изъ Петербурга въ Москву.

 

Передъ нами многострадальная книга: въ 1790 году она была сожжена, авторъ ея, приговоренный къ смерти и помилованный, былъ отправленъ въ Сибирь, въ Илимскій острогъ, «на десятилѣтнее безысходное пребываніе»: въ началѣ XIX вѣка авторъ былъ возвращенъ изъ ссылки и опредѣленъ на службу; но послѣ его смерти сыновья его издали собраніе его сочиненій, въ которое осужденная книга войти не могла. Съ 20-хъ годовъ самое имя автора становится запретнымъ, такъ что о немъ не упоминаютъ въ своихъ обзорахъ русской литературы ни Гречъ ни Бестужевъ - Марлинскій, а въ 1836 году Пушкину была запрещена статья, приготовленная для «Современника», при чемъ министръ народнаго просвѣщенія, гр. С. С. Уваровъ, написалъ на докладѣ о статьѣ слѣдующее: «Статья сама по себѣ недурна и съ нѣкоторыми измѣненіями могла бы быть пропущена. Между тѣмъ нахожу неудобнымъ и совершенно излишнимъ возобновлять память о писателѣ и о книгѣ, совершенно забытыхъ и достойныхъ забвенія». Только черезъ 21 годъ статья Пушкина впервые появилась въ печати въ собраніи его сочиненій, изданномъ Анненковымъ. Благодаря этому, заговорили объ авторѣ запрещенной книги, а въ 1858 году въ Лондонѣ появилось новое ея изданіе, но сильно искаженное, которое было потомъ перепечатано въ Лейпцигѣ. Въ 1868 году по Высочайшему указу было отмѣнено запрещеніе, наложенное на книгу при Екатеринѣ II, съ тѣмъ, «чтобы новыя изданія сего сочиненія подлежали общимъ правиламъ дѣйствующихъ узаконенiй о печати». Однако по этимъ узаконеніямъ оказалось возможпымъ издать книгу прямо въ обезображенномъ состояніи, и когда въ 1872 г. извѣстный библіографъ П. А. Ефремовъ попробовалъ издать книгу цѣликомъ, она была снова сожжена. Затѣмъ въ 1888 году А. С. Суворинъ издалъ гонимое сочиненіе въ 100 экземплярахъ по дорогой цѣнѣ, а въ 1901 году А. Е. Бурцевъ напечаталъ его въ своемъ библіографическомъ описаніи, которое въ продажу не поступало. Въ 1903 году книга была издана г. Картавовымъ, но цензурой уничтожена, и только въ ноябрѣ 1905 г., послѣ возвѣщенія свободы слова, она могла появиться на свѣтъ Божій бсзпрепятственно и безъ всякихъ искаженій подъ редакціей извѣстныхъ изслѣдователей русской старины, П. Е. Щеголева и Н. П. Павлова-Сильванскаго, изъ которыхъ послѣдній далъ доступъ къ рукописи Радищева.

Эта злосчастная книга называется «Путешествіе изъ Петербурга въ Москву», авторъ ея — Александръ Николаевичъ Радищевъ.

Но почему же «Путешествіе» подвергалось такому упорному гоненію въ теченіе 115 лѣтъ? Если въ книгѣ заключался только протестъ противъ крѣпостного права, то непонятно ея запрещенiе послѣ 19 февраля 1861 г.;

если книга была направлена противъ Екатерины и ея приближенныхъ, то и въ этомъ случаѣ не находится мотивовъ къ ея запрещенію черезъ 100 лѣтъ послѣ смерти императрицы. Такимъ образомъ ясно, что мотивъ запрета былъ другой, и онъ вполнѣ опредѣляется и собственной резолюціей императрицы, которая увидѣла вь сочиненіи Радищева «разсѣваніе заразы французской», и указаніемъ Пушкина, что Радищевъ осмѣлился «вооружиться противъ общаго порядка, противъ самодержавія». Чтобы подтвердить это наше положеніе, остановимся на біографіи Радищева, въ связи съ общественнымъ движеніемъ Екатерининской эпохи, и дадимъ общую характеристику его замѣчательнаго произведенія.

 



 

 

 

I.

 

 

Екатерининская эпоха представляетъ намъ впервы, одну очень характерную черту въ исторіи новѣйшаго русскаго прогресса, особенность, выражающуюся въ томъ - что правительственная власть беретъ на себя иниціативу раскрѣпощенія русскаго общества, высказываетъ живѣйшую заботу о просвѣщеніи и движеніи впередъ, но какъ только въ самомъ обществѣ обнаруживается подобное же стремленіе, власть пугается и круто поворачиваетъ назадъ: первоначальные широкіе планы преобразованій остаются неосуществленными, призывы къ прогрессу и прекрасныя обѣщанія оказываются безплодными словами, а дѣйствительность окрашивается въ самый мрачный цвѣть торжествующей реакціи. Однако общество, пойдя по призыву власти на новый путь, уже не можетъ повернуть назадъ и продолжаетъ двигаться въ томъ направленіи, которое принято было имъ ранѣе. Движеніе, можетъ-быть, нѣсколько замедляется, но разъ сказанныя хорошія слова не забываются, и даже изъ нихъ дѣлаются нѣкоторые выводы, весьма существенные для дальнѣйшаго развитія, а главное, новыми идеями захватываются все болѣе и болѣе широкіе круги народа. Подобный процессъ мы наблюдаемъ въ началѣ XIX в., при императорѣ Александрѣ I, потомъ въ «эпоху великихъ реформъ» Александра II, но въ первый разъ мы съ нимъ встрѣчаемся при Екатеринѣ II.

Рѣшившись вскорѣ послѣ вступленія на престолъ созвать знаменитую комиссію для составленія новаго уложенія, написавъ для этой комиссіи «Наказъ», Екатерина явилась первой пропагандисткой въ Россіи освободительныхъ и просвѣтительныхъ идей современныхъ европейскихъ фплософовъ и государствовѣдовъ. Приближенные къ ней люди приходили въ ужасъ отъ тѣхъ «аксіомъ, способныхъ потрясти стѣны», которыми былъ переполненъ «Наказъ», и рѣшительно протестовали не только противъ освобожденія крестьянъ, но даже и противъ мѣръ правителъства къ улучшенію ихъ положенія. Въ любопытной полемикѣ съ Сумароковымъ Екатерина обнаружила вполнѣ ясное пониманіе крѣпостныхъ отношеній, а въ своихъ беллетристическихъ произведеніяхъ она показала современной литературѣ путъ борьбы протпвъ, невѣжества п произвола. Но медовые мѣсяцы либерализма не были продолжительны. Уже законодательная комиссія зашла, по мнѣнію пмператрицы, слишкомъ далеко, а литература не могла удовольствоваться одной «улыбательной» сатирой и заговорила оченъ рѣзкимъ тономъ. Еще болѣе страху возбудила пугачевщина, и, наконецъ, полная реакція должна была наступитъ прп первыхъ уже вспышкахъ великой французской революціи.

Сперва, по отношению къ увлекавшимся писателямъ- идеалистамъ, можно было ограничиватъся словесными репримандами и легкими внушеніями быть осторожнѣе и умѣреннѣе, но далъше представилось необходимымъ прибѣгнуть къ суровымъ репрессивнымъ мѣрамъ. Надежда на либерализмъ сверху была скоро уничтожена у Фонвизина, у Княжнина... За свои ревностныя заботы о просвѣщеніи жестоко пострадалъ Н. И. Новиковъ. И въ такое-то время глухой реакціи выступплъ со своей книгой Радищевъ,—воспитавшійся подъ обаяніемъ лучшихъ идеаловъ начала царствованія.

Радищевъ—сынъ саратовскаго помѣщика, родился въ 1749 году. Отецъ будущаго писателя былъ человѣкъ хорошо образованный, много читавшiй и настолько гуманно относившійся къ крестьянамъ, что они сами защищали его во время пугачевщины. Весьма вѣроятно, что его вліяніе на образованіе убѣжденій сына было вполнѣ благопріятное. Послѣ непродолжительнаго домашняго воспитанія Радищевъ былъ отвезенъ въ Москву, гдѣ бралъ уроки у лучшихъ тогдашнихъ учителей и профессоровъ недавно открытаго университета. Въ 1762 г. онъ былъ опредѣленъ въ пажескій корпусъ, но пребываніе въ этомъ учебномъ заведеніи не могло ему принести никакой пользы, такъ какъ по отзыву императрицы Екатерины пажи росли невѣждами и шалунами. Черезъ четыре года Радищевъ вмѣстѣ съ 11-ю молодыми дворянами былъ посланъ въ Лейпцигскiй университетъ, гдѣ пробылъ до 1771 года. Несмотря на разныя неблагопріятныя условія заграничной жизни русскихъ молодыхъ людей, Радищевъ вынесъ изъ университетскаго преподаванія довольно обширный запасъ знаній и сумѣлъ себѣ выработать опредѣленное міросозерцаніе въ духѣ господствовавшихъ тогда идей прссвѣтительной философіи. Въ этомъ отношеніи сильное вліяніе имѣлъ на него его товарищъ Ѳ. В. Ушаковъ, юноша-идеалистъ, котораго Радищевъ называетъ «вождемъ, своей юности». Вмѣстѣ съ этимъ другомъ Радищевъ изучалъ сочиненія матеріалиста Гельвеція и демократа Мабли, который для него навсегда остался величайшимъ авторитетомъ въ области политическихъ вопросовъ. Къ этому же времени, вѣроятно, относится знакомство Радищева съ сочиненіями Руссо, Монтескье и съ сентиментальнымъ направленіемъ европейской литературы, которое отразилось впослѣдствіи на его собственныхъ произведеніяхъ.

 

 

Вернувшись въ 1771 году въ Петербургъ, Радищевъ поступилъ на службу въ сенатъ протоколистомъ, черезъ два года онъ перешелъ на должность оберъ-аудитора при графѣ Брюссѣ; въ 1775 году онъ женился н вышелъ въ отставку, но черезъ 2 года снова поступилъ на службу въ коммерцъ-коллегию, а съ 1780 г. до своей ссылки въ 1790 г. служилъ въ петербургской таможнѣ сперва помощникомъ управляющего, а подъ конецъ и управляющимъ. Служба открыла Радищеву поразительный контрастъ между его лпберальными теоріями и мрачной действительностью, и это сильно отразилось, на его душевномъ, настроеніи. Явилось разочарованіе, которое онъ, ярко характеризуетъ обращаясь къ своему другу, А. М. Кутузову: «Воспомни,—говоритъ онъ,—наше нетерпѣніе видѣть себя паки на мѣстѣ рожденія нашего, воспомни о восторгѣ нашемъ, когда мы узрѣли межу, Россію отъ Курляндіи отдѣляющую. Если кто, безстрастный, ничего иного въ восторгѣ не видитъ, какъ неумѣренностъ или иногда дурачество, для того не хочу я маратъ бумаги; но если кто, понимая, что есть изступленіе, скажетъ, что не было въ насъ такового, и что не могли бы тогда жертвовать, и жизнъю для пользы отечества, тотъ, скажу, не знаетъ сердца человѣческаго. Признаюсъ, и ты, мой любезный другъ, въ томъ же признаешься, что послѣдовавшее по возвращеніи нашемъ жаръ сей въ насъ гораздо умѣрило. О, вы, управляющiе умами, колико вы бываете часто кратковидцы и близоруки, коликократно упускаете вы случай на пользу общую, утушая пламень, объемлющiй сердце юности. Единожды смиривъ юношу, нерѣдко навѣки содѣлаете его калѣкою».

 

 

Это разочарованіе отразилось и на литературной дѣятельности Радищева. Она началась подъ, вліяніемъ, «жара», вынесеннаго изъ заграничныхъ занятій, и первой работой Радищева былъ переводъ книги любимаго его автора, аббата Мабли: «Размышленія о греческой исторіи или о причинахъ благоденствія и несчастъя грековъ». Къ переводу были присоединены нѣкоторыя прпмѣчанія, обнаруживающія свободолюбіе переводчика. Такъ, переводя слово despotisme выраженіемъ «самодержавство», Радищевъ объясняль: «Самодержавство есть наипротивнѣйшее человѣческому естеству состояніе... Если мы удѣляемъ закону часть нашихъ правъ и нашея природныя власти, то дабы оная была употребляема въ нашу пользу; о семъ мы дѣлаемъ съ обществомъ безмолвный договоръ. Если онъ нарушенъ, то и мы освобождаемся отъ нашея обязанности. Неправосудіе государя даетъ народу—его судіи—то же и болѣе надъ нимъ право, какое ему даетъ законъ надъ преступниками. Государъ есть первый гражданинъ народнаго общества». Книга Мабли была издана въ 1773 году; въ два слѣдующіе года Радищевъ много писалъ стиховъ «на нѣжные предметы», но потомъ замолкъ на цѣлыхъ 10 лѣтъ: о «нѣжныхъ предметахъ» писатъ не приходилосъ, казалосъ уже не кстати, такъ какъ окружающая обстановка наводила на очень мрачныя размышленія...

 

 

Толъко въ 1785 году Радищевъ снова принимается за работу подъ вліяніемъ прочитаннаго имъ сочиненія энциклопедиста аббата Рейналя: «Histoire philosophique et politique des établissements du commerce des européens dans les deux indes». Книга увлекла его своимъ паѳосомъ, и впослѣдствіи, находясъ въ заключеніи, онъ признавалъ ее «началомъ, своего бѣдственнаго состоянія». При свѣтѣ возродившихся въ немъ освободителъныхъ идей, Радищевъ воспрянулъ духомъ, рѣшился итти на боръбу съ мракомъ невѣжества и безправія. Боротъся возможно было толъко словомъ обличенія, и у Радищева зарождается мысль о новой литературной работѣ. Въ посвященіи своего сочиненія Кутузову онъ изображаетъ свое настроеніе этого времени въ слѣдующихъ словахъ: «Я взглянулъ окрестъ меня,—душа моя страданіями человѣчества уязвлена стала. Обративъ взоры мои во внутренностъ мою, —я узрѣлъ, что бѣдствія человѣка происходятъ отъ человѣка, и часто отъ того только, что онъ взираетъ не прямо на окружающіе его предметы. Ужели, вѣщалъ я самъ себѣ, природа толико скупа была къ своимъ чадамъ, что отъ блудящаго невинно сокрыла истину навѣки? Ужели сія грозная мачеха произвела насъ для того, чтобы чувствовали мы бѣдствія, а блаженство николи? Разумъ мой вострепеталъ отъ сея мысли, и сердце мое далеко ее отъ себя оттолкнуло. Я человѣку нашелъ утѣшителя въ немъ самомъ. «Отъими завѣсу съ очей природнаго чувствованія — и блаженъ буду». Сей гласъ природы раздавался громко въ сложеніи моемъ. Воспрянулъ я отъ унынія моего, въ которое повергла меня чувствительность и состраданіе; я ощутилъ въ себѣ довольно силъ, чтобы противиться заблужденiю; и—веселіе неизреченное!—я почувствовалъ, что возможно всякому быть соучастникомъ во благодѣйствіи себѣ подобныхъ. Се мысль, побудившая меня начертать, что читать будешь. Но если, говорилъ я самъ себѣ, я найду кого-либо, кто намѣреніе мое одобритъ, кто ради благой цѣли не опорочитъ неудачное изображеніе мысли, кто состраждетъ со мною надъ бѣдствіями собратіи своей, кто въ шествіи моемъ меня подкрѣпитъ,— не сугубый ли плодъ произойдетъ отъ подъятаго мною труда?»

 

 

Подъ вліяніемъ такого настроенія Радищевъ изобразилъ картину продажи съ аукцiоннаго торга крѣпостныхъ людей,—очеркъ, составившій въ его книгѣ главу «Мѣдное». Въ очеркѣ представлена семья дворовыхъ людей: старикъ 75 лѣтъ, спасшій жизнь отца своего барина, бывшій дядькой «барина и неоднократно спасавши его самого; старуха 80 лѣтъ, выкормившая мать барина и бывшая его собственной нянькой; женщина 40 лѣтъ, кормилица барина; ея дочь и внучка стариковъ, женщина 18 лѣтъ, насильственно выданная за двороваго человѣка и изнасилованная бариномъ; ея ребенокъ, незаконнорожденный сынъ барина, и, наконецъ, грубый дѣтина 25 лѣтъ, «вѣнчанный ея мужъ, спутникъ и наперсникъ своего господина». Эти люди продаются враздробь, какъ скотъ, и Радищевъ невольно охватывается негодованіемъ. «Едва,—говоритъ онъ,—ужасоносный молотъ испустилъ тупой свой звукъ и четверо несчастныхъ узнали свою участь—слезы, рыданіе, стонъ пронзили уши всего собранія. Наитвердѣйшіе были тронуты. Окаменѣлыя сердца! Почто безплодное соболѣзнованіе? О, квакеры! Если бы мы имѣли вашу душу, мы бы сложились и, купивъ сихъ несчастныхъ, даровали бы имъ свободу. Живъ многія лѣта въ объятіяхъ одинъ другого, несчастные сіи въ поносной продажѣ восчувствуютъ тоску разлуки. Сердце мое столь было стѣснено, что, выскочивъ изъ среды собранія и отдавъ несчастнымъ послѣднюю гривну изъ кошелька, побѣжалъ вонъ. На лѣстницѣ встрѣтился мнѣ одинъ чужестранецъ, мой другъ. «Что тебѣ сдѣлалось? Ты плачешь!»—«Возвратись, сказалъ я ему. Не будь свидѣтелемъ срамного позорища. Ты проклиналъ нѣкогда варварскій обычай продажи черныхъ невольниковъ въ отдаленныхъ селеніяхъ твоего отечества. Возвратись, повторялъ я. Не будь свидѣтелемъ нашего затменія, и да не возвѣстиши стыда нашего твоимъ согражданамъ, бесѣдуя съ ними о нашихъ нравахъ». Въ заключеніе очерка, вспомнивъ о томъ, что защитники крѣпостного права ссылаются на неприкосновенность собственности, Радищевъ говоритъ: «А всѣ тѣ, кто бы могъ свободѣ поборствовать, всѣ великіе вотчинники, и свободы не отъ ихъ совѣтовъ ожидать должно, но отъ самой тяжести порабощенія». Въ этихъ словахъ обвинительница Радищева, императрица Екатерина, увидѣла впослѣдствіи призывъ къ возстанію крестьянъ противъ помѣщиковъ.

Въ слѣдующемъ (1786) году Радищевъ написалъ еще два очерка изъ своей книги: въ первомъ, разсуждая о цензурѣ и инквизиціи, онъ говорилъ, что въ исторіи «мы вездѣ обрѣтаемъ терзающія черты власти, вездѣ зримъ силу, возстающую на истину», а во второмъ изобразилъ «начальника», равнодушно относящагося къ гибели людей. Эти первоначальные этюды дали Радищеву идею общей картины отрицательныхъ сторонъ русской жизни, при чемъ образцомъ для него явилось «Сентиментальное путешествіе» Стерна. Послѣ двухъ лѣтъ, работы было готово знаменитое сочиненіе, и въ 1789 году Радищевъ завелъ свою типографію для печатанія этой книги. Въ этой типографіи онъ прежде всего издалъ небольшую брошюру: «Письмо къ другу, жительствующему въ Тобольскѣ по долгу званія своего». Описывая въ этой брошюрѣ открытіе памятника Петру Великому и превознося его преобразованія, онъ упрекалъ Петра за «истребленіе вольности», хотя и оправдывалъ, его тѣмъ соображеніемъ, что «нѣтъ и до скончанія міра примѣра, можетъ-быть, не будетъ, чтобы царь добровольно упустилъ что-либо изъ своея власти, сѣдяй на престолѣ». Прочтя эту брошюру, Екатерина замѣтила: «Давно мысль его готовилась ко взятому пути».

22 іюля 1789 года «Путешествіе» было разрѣшено къ печати полицмейстеромъ Никитою Рылѣевымъ, а въ январѣ 1790 г. книга вышла въ свѣтъ и скоро привлекла «великое любопытство публики». Хотя разошлось всего около 100 экземпляровъ, но о книгѣ стали «говорить по всему городу», и Радищевъ скоро увидѣлъ, что ему грозитъ опасность, и самъ поспѣшилъ остановить дальнѣйшее распространеніе своего произведенія, отказывая книгопродавцамъ, желавшимъ его купить. Гроза, однако, разразилась только черезъ нѣсколько мѣсяцевъ. 27 іюня состоялся приказъ объ арестѣ Радищева, а 30 іюня онъ былъ заключенъ въ Петропавловскую крѣпость. Несмотря на всякія оправданія, Радищевъ былъ уже 8 августа приговоренъ къ смертной казни, а 4 октября по именному указу казнь была замѣнена лишеніемъ правъ и ссылкою на 10 лѣтъ въ Сибирь, въ Илимскій острогъ. Обвиненъ былъ Радищевъ въ томъ, что «оказался въ преступленiи противу присяги и должности его и должности подданнаго, изданіемъ книги, наполненной самыми вредными умствованіями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властямъ уваженіе, стремящимися къ тому, чтобы произвести въ народѣ негодованіе противу начальниковъ и начальства и, наконецъ, оскорбительными и неистовыми израженіями противу сана и власти царской; учинивъ сверхъ того лживый поступокъ прибавкою послѣ цензуры многихъ листовъ въ ту книгу».

 

 

 

 

II.

 

Вникая въ приведенный судебный приговоръ и перечитывая теперь книгу Радищева, легко увидѣть, что протестъ противъ крѣпостного права былъ только второстепенной причинной ея осужденія. На дворянъ книга не могла произвести желаемаго впечатлѣнія, какъ это видно изъ ироническаго замѣчанія Екатерины: «Уговариваетъ помѣщиковъ освободить крестьянъ, да никто не послушаетъ». Еще менѣе возможно было разсчитывать на возбужденіе мятежа среди крестьянъ при помощи книги, и это отлично разъяснилъ самъ Радищевъ: «Если кто скажетъ, что я, писавъ сію книгу, хотѣлъ сдѣлать возмущенiе, тому скажу, что ошибается. Первое потому, что народъ нашъ книгъ не читаетъ, что писана она слогомъ, для простого народа невнятнымъ, что и напечатано ея очень мало, не цѣлое изданiе, или заводъ, а только половина. И можетъ ли мыслить о семъ, кто общниковъ не имѣетъ?» Однако, если и не было у Радищева намѣренія взбунтовать крестьянъ, слѣдуетъ сказать, что въ его книгѣ было весьма достаточное количество фактовъ ярко иллюстрирующихъ безобразіе крѣпостныxъ отношеній. Выше мы видѣли картинку продажи крестьянъ съ аукціона, теперь остановимся на другихъ явленіяхъ этого рода.

Вотъ передъ нами образецъ не изверга, но просто весьма хозяйственнаго помѣщика, выжимающаго изъ своихъ крестьянъ все, что только возможно. «Нѣкто, не нашедъ въ службѣ, какъ то по просторѣчію называютъ, счастья, или не желая онаго въ ней снискать, удалился изъ столицы, пріобрѣлъ небольшую деревню, напримѣръ, во сто или въ двѣсти душъ, опредѣлилъ себя искать прибытка въ земледѣліи. Не самъ онъ себя опредѣлялъ къ сохѣ, но вознамѣрился наидѣйствительнѣйшимъ образомъ всевозможное сдѣлать употребленіе естественныхъ силъ своихъ крестьянъ, прилагая оныя къ обрабатыванію земли. Способомъ къ сему надежнѣйшимъ почелъ онъ уподобить крестьянъ своихъ орудіямъ, ни воли, ни побужденія не имѣющимъ, и уподобилъ ихъ, дѣйствительно, въ нѣкоторомъ отношеніи нынѣшняго вѣка воинамъ, управляемымъ грудою, устремляющимся на бой грудою, а въ единственности ничего не значущимъ. Для достиженія своей цѣли онъ отнялъ у нихъ малый удѣлъ пашни и сѣнныхъ покосовъ, которые имъ на необходимое пропитаніе даютъ обыкновенно дворяне, яко въ воздаяніе за всѣ принужденныя работы, которыя они отъ крестьянъ требуютъ. Словомъ, дворянинъ сей Нѣкто всѣхъ крестьянъ, женъ ихъ и дѣтей заставилъ во всѣ дни года работать на себя. А дабы они не умирали съ голоду, то выдавалъ онъ имъ опредѣленное количество хлѣба, подъ именемъ мѣсячины извѣстное. Тѣ, которые не имѣли семействъ, мѣсячины не получали, а по обыкновенiю лакедемонянъ пировали вмѣстѣ на господскомъ дворѣ, употребляя для соблюденія желудка въ мясоѣдъ пустыя щи, а въ посты и въ постные дни хлѣбъ съ квасомъ. Истинныя розговѣны бывали развѣ на Святой недѣлѣ. Таковымъ урядникамъ производилась также приличная и соразмѣрная ихъ состоянію одежда. Обувь для зимы, т.-е. лапти, дѣлали они сами; онучи получали отъ господина своего, а лѣтомъ ходили босы. Слѣдственно, у таковыхъ узниковъ не было ни коровы, ни лошади, ни овцы, ни барана. Дозволеніе держать ихъ господинъ у нихъ не отымалъ, но способствовалъ къ тому. Кто и былъ позажиточнѣе, кто былъ умѣреннѣе въ пищѣ, тотъ держалъ, нѣсколько птицъ, которыхъ господинъ иногда бралъ себѣ, платя за нихъ цѣну по своей волѣ. При таковомъ заведеніи неудивительно, что земледѣліе въ деревнѣ г. Нѣкто было въ цвѣтущемъ состояніи. Еогда у всѣхъ худой былъ урожай, у него родился хлѣбъ самъ-четвертъ; когда у другихъ хорошій былъ урожай, то у него приходилъ хлѣбъ самъ-десятъ и болѣе. Въ недолгомъ времени къ двумъ стамъ, душамъ онъ еще купилъ двѣсти жертвъ своему корыстолюбію и, поступая съ ними равно, какъ и съ первыми, годъ отъ году умножалъ свое имѣніе, усугубляя число стенящихъ на его нивахъ. Теперь онъ считаетъ ихъ уже тысячами и славится какъ знаменитый земледѣлецъ».

 

Неудивительно, что при такихъ хозяйственныхъ порядкахъ крестьяне часто голодаютъ или питаются хлѣбомъ, который состоитъ «изъ трехъ четвертей мякины и одной части несѣянной муки». Не должно также уди­влять и слѣдующее «обозрѣніе утвари крестьянской избы»: «Четыре стѣны, до половины покрытыя такъ, какъ и весь потолокъ, сажею; полъ въ щеляхъ, на вершокъ почти поросшій грязью; печь безъ трубы, но лучшая защита отъ холода, и дымъ, всякое утро зимою и лѣтомъ наполняющiй избу; окончины, въ коихъ натя­нутый пузырь, смеркающійся въ полдень, пропускалъ свѣтъ; горшка два или три (счастливая изба, коли въ одномъ изъ нихъ всякій день есть пустыя щи); дере­вянная чашка и кружки, тарелками называемыя; столъ, топоромъ срубленный, который скоблятъ скребкомъ по праздникамъ. Корыто кормить свиней или телятъ, буде есть, спать съ ними вмѣстѣ, глотая воздухъ, въ коемъ горящая свѣча какъ будто въ туманѣ или за завѣсою кажется. Къ счастію, кадка съ квасомъ, на уксусъ похожимъ, и на дворѣ баня, въ коей, коли не парятся, то спитъ скотина. Посконная рубаха, обувь, данная приро­дой, онучки съ лаптями для выхода. Вотъ въ чемъ почитается по справедливости источникъ государственнаго избытка, силы и могущества».

Нарисовавъ такую ужасающую картину крестьянской нищеты, Радищевъ невольно обращается съ горькимъ упрекомъ къ дворянамъ: «Звѣри алчные, пьяницы нена­сытные! — восклицаетъ онъ. —Что мы крестьянину оставляемъ? То, чего отнять не можемъ,—воздухъ. Да, одинъ воздухъ. Отьемлемъ нерѣдко у него не только даръ зе­мли—хлѣбъ и воду, но и самый свѣтъ. Законъ запре­щаетъ отъяти у него жизнь. Но развѣ мгновенно. Сколько способовъ отъяти у него постепенно. Съ одной стороны почти всесиліе, съ другой — немощь беззащитная. Ибо иомѣщикъ въ отношенiи крестьянина есть законодатель, судья, исполнитель своего рѣшенія, и по желанiю своему истецъ, противъ котораго отвѣтчикъ ничего сказать не смѣетъ. Се жребій заклепаннаго во узы, се жребій заключеннаго въ смрадной темницѣ, се жребій вола въ ярмѣ»...

Разоряя крестьянъ до послѣдней крайности, иомѣщики не щадятъ въ нихъ и человѣческихъ чувствъ, не оста­навливаются ни передъ чѣмъ, оскорбляя ихъ, и угнетая; ни одна крестьянская дѣвушка не защищена отъ насильственныхъ покушеній господина на ея честь, и съ бар­ской точки зрѣнія подобныя дѣйствія считаются даже особенной милостью. Горе крестьянину, если въ немъ въ силу какихъ-нибудь обстоятельствъ заговоритъ сознаніе собственнаго достоинства! Всяческія гоненiя обруши­ваются за это на его голову, какъ это видно на примѣрѣ рекрута Ванюши, изображеннаго въ главѣ «Городня». Этотъ несчастный юноша росъ вмѣстѣ съ сыномъ своего барина, учился тому же, чему учился барчукъ, поработалъ въ заграничномъ университетѣ и, возвращаясь въ Россію, ждалъ свободы, которую ему обѣщалъ старый баринъ. Но старикъ умеръ, а баринъ, сверстникъ Ва­нюши, не торопился исполнять обѣщаніе своего отца, и отсюда пошли несчастья Ванюши. «Черезъ недѣлю нослѣ нашего въ Москву пріѣзда,—разсказываетъ онъ,—бывшій мой господинъ влюбился въ изрядную лицомъ дѣвицу, но которая съ красотой тѣлесной соединяла скареднѣйшую душу и сердце жестокое и суровое. Воспитанная въ над­менности своего происхожденія, отличностью почитала только внѣшность, знатность, богатство. Черезъ два ме­сяца она стала супругой моего барина и моей повели­тельницей. До того времени я не чувствовалъ перемѣны и жилъ въ домѣ господина своего, какъ его сотоварищъ. Хотя онъ мнѣ ничего не приказывалъ, но я предупре­ждалъ его иногда желанія, чувствуя его власть и мою участь. Едва молодая госпожа переступила порогъ дому, въ которомъ она определялась начальствовать, какъ я почувствовалъ тягость моего жребія. Первый вечеръ по свадьбѣ и слѣдующій день, въ который я ей представленъ былъ супругомъ ея, какъ его сотоварищъ, она занята была обыкновенными заботами новаго супруже­ства; но къ вечеру, когда при довольно многолюдномъ собраніи пришли всѣ къ столу и сѣли за первый ужинъ у новобрачныхъ, и я, по обыкновению моему, сѣлъ на моемъ мѣстѣ на нижнемъ концѣ, то новая госпожа ска­зала довольно громко своему мужу, если онъ хочетъ, чтобъ она сидѣла за столомъ съ гостями, то бы холопей за оный не сажалъ. Онъ, взглянувъ на меня и движимъ уже ею, прислалъ ко мнѣ сказать, чтобы я изъ-за стола вышелъ и ужиналъ бы въ своей горницѣ. Вообразите, колико чувствительно мнѣ было сіе уничиженіе. Я, скрывъ, однакожъ, изступающія изъ глазъ моихъ слезы, удалился. На другой день не смѣлъ я показаться. Не навѣдываясь обо мнѣ, принесли мнѣ обѣдъ мой и ужинъ. То же было и въ слѣдующіе дни. Черезъ недѣлю послѣ свадьбы, въ одинъ день, послѣ обѣда, новая госпожа, осматривая домъ и распредѣляя всѣмъ служителямъ должности и жилище, зашла въ мои комнаты. Онѣ для меня угото­ваны были старымъ моимъ бариномъ. Меня не было дома. Не повторю того, что она говорила, будучи въ оныхъ, мнѣ во посмѣяніе, но, возвратясь домой, мнѣ сказали ея приказъ, что мнѣ отведенъ уголъ въ нижнемъ этажѣ съ холостыми офиціантами, гдѣ моя постель, сундукъ съ платьемъ и бѣлье мое уже поставлены; все прочее она оставила въ прежнихъ моихъ комнатахъ, въ коихъ помѣстила своихъ дѣвокъ. Что въ душѣ моей происходило, слыша сіе, удобнѣе чувствовать, если кто можетъ, не­жели описать. Но дабы не занимать васъ излишнимъ, можетъ-быть, повѣствованіемъ, госпожа моя, вступивъ въ управленіе домомъ и не находя во мнѣ способности къ услугѣ, поверстала меня въ лакеи и надѣла на меня ливрею. Малѣйшее мнимое упущеніе сея должности влекло за собою пощечины, батожье, кошки. О, государь мой, лучше бы мнѣ не родиться! Колико кратъ негодовалъ я на умершаго моего благодѣтеля, что далъ мнѣ душу на чувствованіе. Лучше бы мнѣ было возрасти въ невѣжествѣ, не думавъ никогда, что есмь человѣкъ, всѣмъ другимъ равный. Давно бы, давно бы избавилъ себя ненавистной мнѣ жизни, если бы не удерживало пещеніе Вышняго надъ всѣми Судіи. Я опредѣлилъ себя сносить жребій мой терпѣливо. Я сносилъ не токмо уязвленія тѣлесныя, но и тѣ, коими она уязвляла мою душу. Но едва не преступилъ я своего обѣта и не отъялъ у себя томные остатки плачевнаго житія при случившемся новомъ души уязвленіи. Племянникъ моей барыни, молодецъ восемнадцати лѣтъ, сержантъ гвардіи, воспитанный во вкусѣ московскихъ щегольковъ, влюбился въ горничную дѣвку своей тетушки и, скоро овладѣвъ неопытною ея го­рячностью, сдѣлалъ ее матерью. Сколь онъ не рѣшителенъ былъ въ своихъ любовныхъ дѣлахъ, но при семъ происшествіи нѣсколько смутился. Ибо тетушка его, узнавъ о семъ, запретила входъ къ себѣ своей горничной, а племянника побранила слегка. По обыкновенiю милосердыхъ господъ, она намѣрилась наказать ту, которую жаловала прежде,—выдала ее за конюха замужъ. Но какъ всѣ они были уже женаты, а беременной для славы дома надобенъ былъ мужъ, то хуже меня изъ всѣхъ служите­лей не нашла. И о семъ госпожа моя, въ присутствіи своего супруга, мнѣ возвѣстила, яко неотмѣнную милость. Не могъ я болѣе терпѣть поруганія. «Безчеловѣчная жен­щина, во власти твоей состоитъ меня мучить и уязвлять мое тѣло! Говорите вы, что законы даютъ вамъ надъ нами сіе право. Я и сему мало вѣрю, но то твердо знаю, что вступать въ бракъ никто принужденъ быть не можетъ». Слова мои произвели въ ней звѣрское молчаніе. Обратясь потомъ къ супругу ея: «Неблагодарный сынъ человѣколюбиваго родителя, забылъ ты его завѣщаніе, забылъ и свое изреченіе; но не доводи до отчаянія души, твоея благороднейшей, страшись !» Болѣе сказать я не могъ, ибо, по повелѣнію госпожи моей, отведенъ былъ на конюшню и сѣченъ нещадно кошками. На другой день едва я могъ встать отъ побоевъ съ постели, и паки приведенъ былъ передъ госпожу мою. «Я тебѣ прощу,— говорила она,—твою вчерашнюю дерзость; женись на моей Маврушкѣ, она тебя проситъ, и я, любя ее въ самомъ ея преступленiи, хочу это для нея сдѣлать». — «Мой отвѣтъ, сказалъ я ей, вы слышали вчера, другого не имѣю. Присовокуплю только то, что просить на васъ буду на­чальство въ принужденіи меня къ тому, къ чему не имѣете права.»—«Ну, такъ пора въ солдаты!» вскричала яростно моя госпожа. Потерявшій путешественникъ въ страшной пустынѣ свою стезю меньше обрадуется, сыскавъ опять оную, нежели обрадованъ былъ я, услышавъ сіи слова. «Въ солдаты», повторила она. И на другой день то было исполнено. Несмысленная! Она думала, что такъ, какъ и поселянамъ, поступленіе въ солдаты есть наказаніе. Мнѣ было то отрада, и какъ скоро мнѣ выбрили лобъ, то я почувствовалъ, что я переродился».

Ванюша радуется военной службѣ, какъ средству избавленія отъ невыносимаго рабства; но бываютъ случаи, когда крестьяне вынуждены искать другихъ путей защиты своего человѣческаго достоинства, когда они прибѣгаютъ къ самосуду надъ своими притѣснителями. Такіе слу­чаи представлены Радищевымъ въ главахъ «Зайцово» и «Едрово»: въ первой мы видимъ жестокую расправу съ семьей нѣкоего асессора, всячески изводившаго своихъ крестьянъ и оправдывавшаго нѣчто въ родѣ jus primae noctis, а во второй изображена попытка крестьянъ каз­нить помѣщика «добраго и человѣколюбиваго», но крайняго сладострастника, у котораго «мужъ не былъ без­опасенъ въ своей женѣ, отецъ въ дочери». Подобные примѣры могутъ служить хорошимъ предостереженiемъ рабовладѣльцамъ, и Радищевъ указываетъ на тѣ общія грозныя послѣдствія, которыя могутъ возникнуть изъ тягости крѣпостного права. «Не вѣдаете ли, — говоритъ онъ, — любезные наши сограждане, коликая намъ предстоитъ гибель, въ коликой мы вращаемся опасности. Загрубѣлыя всѣ чувства рабовъ, и благимъ свободы мановеніемъ въ движеніе приходящія, тѣмъ укрѣпятъ и усовершенствуютъ внутреннее чувствованіе. Потокъ, загражденный въ стремленiи своемъ, тѣмъ сильнѣе становится, чѣмъ тверже находитъ противустоянiе. Прорвавъ оплотъ единожды, ничто уже въ разлитіи его противиться ему не возможетъ. Таковы суть братія наши, въ узахъ нами содержимые. Ждутъ случая и часа. Колоколъ ударяетъ. И се пагуба звѣрства разливается быстротечно. Мы узримъ окрестъ насъ мечъ и отраву. Смерть и пожиганіе намъ будутъ посулъ за нашу суровость и безчеловѣчіе. И чѣмъ медлительнѣе и упорнѣе мы были въ разрѣшеніи ихъ узъ, тѣмъ стремительнее они будуть во мщеніи своемъ. Вотъ что предстоитъ намъ, вотъ чего намъ ожи­дать должно. Гибель возносится горѣ постепенно, и опас­ность уже вращается надъ главами нашими. Уже время, вознесши косу, ждетъ часа удобности, и первый льстецъ или любитель человѣчества, возникши на пробужденіе несчастныхъ, ускоритъ его махъ. Блюдитеся!» Грядущая опасность можетъ быть устранена только облегченіемъ участи крестьянъ, находящихся въ рабствѣ, и Радищевъ набрасываетъ проектъ такихъ мѣропріятій, которыя должны привести къ упраздненію крѣпостного права. «Первое положеніе,—говорить онъ,—относится къ раздѣленію сельскаго рабства и рабства домашняго. Сіе послѣднее уни­чтожается прежде всего, и запрещается поселянъ и всѣхъ по деревнямъ, въ ревизіи написанныхъ, брать въ домы. Буде помѣщикъ возьметъ земледельца въ домъ свой, для услугъ или работы, то земледѣлецъ становится свободенъ. Дозволить крестьянамъ вступать въ супружество, не требуя на то согласія своего господина. Запретить брать выводныя деньги. Второе положеніе относится къ соб­ственности и защитѣ землевладѣльцевъ. Удѣлъ въ землѣ, ими обрабатываемой, должны они имѣть собственностью, ибо платятъ сами подушную подать. Пріобрѣтенное крестьяниномъ имѣніе ему принадлежать долженствуетъ; никто его онаго да не лишитъ самопроизвольно. Возстановленіе земледѣльца въ званіе гражданина. Надлежитъ ему судиму быть ему равными, т.-е. въ расправахъ, въ кои выбирать и изъ помѣщичьихъ крестъянъ. Дозволить крестьянину пріобрѣтать недвижимое имѣніе, т.-е. поку­пать землю. Дозволить невозбранное пріобрѣтеніе воль­ности, платя господину за отпускную извѣстную сумму. Запретить произвольное наказаніе безъ суда. За симъ слѣдуетъ совершенно уничтоженіе рабства». Въ этомъ проектѣ Радищева наиболѣе существеннымъ является признаніе права собственности крестьянина на обрабаты­ваемую имъ землю, чѣмъ устранялась возможность безземельнаго освобожденiя крестьянъ отъ крѣпостной зави­симости.

III.

Какъ бы радикальны ни были разсужденія Радищева о крестьянскомъ вопросѣ, наиболѣе опасной стороной въ его книгѣ и для императрицы Екатерины и для позднѣйшаго времени должны были представляться разсужденія болѣе общаго характера, касающіяся самыхъ основъ политическаго быта Россіи,—разсужденія, сравнительно съ которыми протестъ противъ крѣпостного права былъ лишь незначительной частностью, совершенно утратившею свое практическое значеніе послѣ упразднения крѣпостничества. Радищевъ возсталъ въ своей книгѣ противъ произвола, проникавшаго всю русскую жизнь; онъ первый выступилъ съ этимъ обличеніемъ; обличеніе было настолько яркимъ и захватывало такъ широко всѣ русскія гра­жданскiя отношенiя, что и до нашего времени оно не утратило свого значенія. Въ этомъ-то и крылась при­чина жестокой кары, обрушившейся на Радищева и на его «Путешествіе ».

Частныя проявленія произвола, такъ называемыя злоупотребленiя суда и администрацiи, обличались и предшественниками и современниками Радищева, и въ этомъ отношеніи онъ далъ въ своей книгѣ не особенно много новаго. Однако нужно сказать, что и въ этихъ бытовыхъ картинкахъ рельефно обнаруживался обличительно-публицистическiй талантъ Радищева, и мы считаемъ нелишнимъ остановиться на нѣкоторыхъ изъ нихъ. Въ главѣ «Чудово» представленъ начальникъ, который спитъ въ то время, какъ люди гибнутъ на морѣ, а его подчиненные не смѣютъ его разбудить, чтобы подать помощь гибнущимъ. Въ главѣ «Зайцово» Радищевъ знакомить насъ съ порядками суда, въ которомъ царить сословное лицепріятіе, который наполненъ взяточниками и людьми, умѣющими искусно обходить законы. Въ главѣ «Спасская Полисть» дается прекрасная характеристика тѣхъ отношеній, по поводу которыхъ впослѣдствіи одинъ изъ декабристовъ выразился: «Служба замѣнилась прислугою». «Жилъ-былъ, — разсказывается въ этой главѣ, — гдѣ-то государевъ намѣстникъ. Въ молодости своей таскался по чужимъ землямъ, выучился ѣсть устерсы и былъ до нихъ великій охотникъ. Пока деньжонокъ своихъ было мало, то онъ отъ охоты своей воздерживался—ѣдалъ по десятку, и то, когда бывалъ въ Петербургѣ. Какъ скоро полѣзъ въ чины, то и число устерсовъ на столѣ его стало при­бавляться. А какъ попалъ въ намѣстники и когда много стало у него денегъ своихъ, много и казенныхъ въ распоряженіи, тогда сталъ онъ къ устерсамъ, какъ брюха­тая баба. Спитъ и видитъ, чтобъ устерсы кушать. Какъ пора ихъ приходитъ, то нѣтъ никому покою. Всѣ под­чиненные становятся мучениками. Но во что бы то ни стало, а устерсы ѣсть будетъ. Въ правленіе посылаетъ приказъ, чтобы наряженъ былъ немедленно курьеръ, котораго онъ имѣетъ въ Петербургъ отправить съ важ­ными донесенiями. Всѣ знаютъ, что курьеръ поскачетъ за устерсами, но куда ни вертись, а прогоны выдавай. На казенныя денежки дыръ много. Гонецъ, снабженный подорожной, прогонами, совсѣмъ готовъ, въ курткѣ и чикчерахъ явился передъ его высокопревосходительство. «Поспѣшай, мой другъ, — вѣщаетъ ему унизанный орде­нами, — поспѣшай, возьми сей пакетъ, отдай его въ Большой Морской... господину Карзинкину, почтенному лавочнику, въ С.-Петербургѣ; ступай, мой другъ, и какъ скоро получишь, то возвращайся поспѣшно и нимало не медли: я тебѣ скажу спасибо не однно». Курьеръ съ невѣроятной быстротой, съѣздивъ за тысячу верстъ, при­возить устерсы, и намѣстникъ чрезвычайно доволенъ. «Право,—говорить онъ,—человѣкъ достойный, исправенъ и не пьяница. Сколько уже лѣтъ по два раза ѣздитъ въ Петербургъ, а въ Москву сколько разъ—упомнить не могу. Секретарь, пиши представленіе. За многочисленные его въ посылкахъ труды и за точнѣйшее оныхъ испра­вленiе удостоиваю его къ повышенiю чиномъ». Въ рас­ходной книгѣ у казначея записано: «По предложенію его высокопревосходительства дано курьеру Н. Н., отправлен­ному въ С.-Петербургъ съ наинужнѣйшимъ донесеніемъ, прогонныхъ денегъ въ оба пути на три лошади изъ экстраординарной суммы». Книга казначейская пошла на ревизію, но устерсами не пахнетъ».

Подобное отношеніе къ службѣ и къ закону возможно лишь при самовластiи вельможъ, и Радищевъ разражается гнѣвной филиппикой противъ этого самовластия. «Бла­женны,— восклицаетъ онъ,—въ единовластныхъ правленіяхъ вельможи. Блаженны украшенные чинами и лен­тами. Вся природа имъ повинуется. Даже неосмысленные скоты угождаютъ ихъ желаніямъ и, дабы имъ въ путешествіи, зѣвая, не наскучилось, скачутъ они, не жалѣя ни ногъ ни легкаго, и нерѣдко отъ натуги околѣваютъ. Блаженны, повторю я, имѣющіе внѣшность, къ благоговѣнію всѣхъ влекущую. Кто вѣдаетъ изъ трепещущихъ отъ плети, имъ грозящей, что тотъ, во имя коего ему грозятъ, безгласнымъ въ придворной грамматикѣ назы­вается; что ему ни А, ни О во всю жизнь свою сказать не удалось; что онъ одолженъ, и сказать стыдно кому, своимъ возвышеніемъ; что въ душѣ своей онъ скаред­нѣйшее есть существо; что обманъ, вѣроломство, преда­тельство, блудъ, отравленіе, татьство, грабежъ, убійство не больше ему стоятъ, какъ выпить стаканъ воды; что ланиты его никогда отъ стыда не краснѣли, развѣ отъ гнѣва или пощечины, что онъ другъ всякаго придворнаго истопника и рабъ едва-едва при дворѣ нѣчто значущаго; но властелинъ и презирающъ невѣдающихъ его низкости и ползущества. Знатность безъ истиннаго до­стоинства подобна колдунамъ въ нашихъ деревняхъ. Всѣ крестьяне ихъ почитаютъ и боятся, думая, что они чрезъестественные повелители. Надъ ними сіи обманщики властвуютъ по своей волѣ. А сколь скоро въ толпу, ихъ боготворящую, завернется мало кто грубѣйшаго невѣжества отчуждившійся, то обманъ ихъ обнаруживается, и таковыхъ дальновидцевъ они не терпятъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ они творятъ чудеса. Равно берегись и тотъ, кто посмѣетъ обнаружить колдов­ство вельможъ».

Но откуда же является эта чрезмѣрная сила вельможъ? Какъ создался этотъ классъ людей, почти ничего не дѣлающихъ, попирающихъ всякіе законы, живущихъ на счетъ народа? Источникъ ихъ силы—дворъ, и Радищевъ даетъ краткій очеркъ возникновенія этого учрежденія, характеризуетъ переходъ отъ феодальныхъ отношеній къ придворнымъ. Когда были урѣзаны права прежняго дворянства, «на мѣстѣ мужества водворилась надменность и самолюбіе, на мѣстѣ благородства души и щедроты посѣялись раболѣпіе и самонедовѣреніе, истинные скряги на великое». Усилилась до крайнихъ предѣловъ царская власть, и создалось придворное сословіе. Произошло это такимъ образомъ: «жительствуя среди столь тѣсныхъ душъ и подвизаемые на милости ласкательствомъ наслѣдственныхъ заслугъ и достоинствъ, многiе государи возомнили, что они суть боги, и вся, его же коснутся, блаженно сотворятъ и пресвѣтло. Тако и быть долженствуетъ въ дѣяніяхъ нашихъ, но токмо на пользу общую. Въ таковой дремотѣ величанія возмечтали цари, что рабы ихъ и прислужники, ежечасно пред­стоя взорамъ ихъ, заимствуютъ ихъ свѣтозарности; что блескъ царскій, преломляясь, такъ сказать, въ сихъ новыхъ отсвѣткахъ, многочисленнѣе является и съ сильнѣйшимъ отраженіемъ. На таковой блужденія мысли воздвигли цари придворныхъ истукановъ, кои, истин­ные феатральные божки, повинуются свистку или трещоткѣ.

«Пройдемъ степени придворныхъ чиновъ и съ улыбкой сожалѣнія отвратимъ взоры наши отъ кичащихся служеніемъ своимъ; но возрыдаемъ, видя ихъ предпочитаемыхъ заслугѣ. Дворецкій мой, конюшій, и даже конюхъ и кучеръ, поваръ, крайчій, птицеловъ съ подчиненными ему охотниками, горничные, мои прислужники, тотъ, кто меня брѣетъ, тотъ, кто чешетъ власы главы моей, тотъ, что пыль и грязь отираетъ съ обуви моей, о многихъ другихъ не упоминая, равняются или предсѣдаютъ служащимъ отечеству силами своими душевными и тѣлесными, не щадя ради отечества ни здравія своего ни крови, возлюбляя даже смерть ради славы государства».

Такимъ образомъ люди, полезные отечеству, отличившіеся истинными заслугами передъ народомъ, ставятся ниже придворныхъ тунеядцевъ, которыхъ бесчисленное множество, вслѣдствіе предразсудка, по которому внѣшнiй блескъ представляется безусловно необходимымъ для прочности власти. Однако просвѣщеніе должно искоренить этотъ предразсудокъ, такъ какъ на просвѣщенный народъ внѣшность оказываетъ мало вліянія. «Нума могъ, — поясняетъ Радищевъ,—грубыхъ еще римлянъ увѣрить, что нимфа Эгерія наставляла его въ его законоположеніяхъ. Слабые перуанцы охотно вѣрили Манко Копаку, что онъ сынъ солнца, и что законъ его съ небеси истекаетъ. Магометъ могъ прельстить скитающихся аравитянъ своими бреднями. Всѣ они употребляли внѣшность; даже Моисей принялъ скрижали заповѣдей на горѣ, среди блеска молній. Но нынѣ, буде кто прельстити восхощетъ, не блистатель­ная нужна ему внѣшность, но внѣшность доводовъ, если такъ сказать можно,—внѣшность убѣжденій. Кто бы восхотѣлъ нынѣ посланіе свое утвердить свыше, тотъ утвердилъ болѣе наружность полезности, и тою всѣ тронутся.

Мы же, устремляя всѣ силы наши на пользу всѣхъ и каждаго, почто намъ блескъ внѣшности? Но если пышная внѣшность намъ безполезна, колико вредны въ государствѣ быть могутъ ея оберегатели. Единственной должностью во служеніи своемъ имѣя угожденіе намъ, колико изыскательны они будутъ во всемъ томъ, что намъ нравиться можетъ. Желаніе наше будетъ предупре­ждено; но не токмо желанію не допустятъ возродиться въ насъ, но даже и мысли, зане готово уже ей удовле­творенiе Воззрите съ ужасомъ на дѣйствіе таковыхъ угождеиій. Наитвердѣйшая душа во правителяхъ своихъ позыбнется, приклонитъ ухо ласкательному сладкопѣнію, уснетъ. И се сладостныя чары обыдутъ разумъ и сердце. Горесть и обида чуждыя едва покажутся намъ преходя­щими недугами; скорбѣти о нихъ почтемъ или неприлич­нымъ, или же противнымъ воспретимъ даже жаловатися о нихъ. Язвительнѣйшія скорби и раны и самая смерть покажутся намъ необходимыми дѣйствіями теченія вещей и, являяся намъ позади непрозрачныя завѣсы, едва возмогутъ ли въ насъ произвести то мгновенное движенiе, какое производятъ въ насъ ѳеатральныя представленія. Зане стрѣла болѣзни и жало зла не въ насъ дрожитъ вонзенное. Се слабая картина всѣхъ пагубныхъ слѣдствій пышнаго царей дѣйствія».

Уже изъ приведенныхъ словъ ясно, что Радищевъ возстаетъ противъ самодержавной царской власти, что онъ противникъ неограниченной монархіи; но въ этихъ словахъ еще не обнаруживается его симпатія къ народовластию: она проявляется въ подробномъ изложеніи оды «Вольность», которое мы находимъ въ главѣ «Тверь». Прославляя сво­боду, Радищевъ говоритъ:

О! даръ небесъ благословенный,

Источникъ всѣхъ великихъ дѣлъ,

О! вольность, вольность, даръ безцѣнный!

Позволь, чтобъ рабъ тебя воспѣлъ.

Исполни сердце твоимъ жаромъ,

Въ немъ сильныхъ мышцъ твоихъ ударомъ

Во свѣтъ рабства тьму претвори,

Да Брутъ и Телль еще проснутся,

Сѣдяй во власти, да смятутся

Отъ гласа твоего цари.

Въ дальнѣйшихъ строфахъ оды развиваются извѣстныя идеи XѴШ вѣка о свободѣ человѣка по природѣ, о договорномъ возникновенiи власти, о значеніи правды и законности, а въ противоположность этимъ идеямъ харак­теризуется деспотизмъ, поддерживаемый религіозными и политическими предразсудками:

 

И се чудовище ужасно,

Какъ гидра, сто имѣя главъ,

Умильно и въ слезахъ всечасно,

Но полны челюсти отравъ,

Земныя власти попираетъ,

Главою, неба досязаетъ,

Его отчизна тамъ гласитъ.

Призраки, тьму повсюду сѣетъ,

Обманывать и льстить умѣетъ

И слѣпо вѣрить всѣмъ велитъ.

.....…………………………………........

Чело надменное вознесши,

Схвативъ желѣзный скипетръ, царь,

На громномъ гронѣ властно сѣвши,

Въ народѣ зритъ лишь подлу тварь.

Животъ и смерть въ рукѣ имѣя:

«По волѣ, рекъ, щажу злодѣя,

Я властію могу дарить;

Гдѣ я смѣюсь, тамъ все смѣется;

Нахмурюсь грозно,—все смятется.

Живешь тогда, велю коль жить».

Но пригнетенiе народа должно окончиться, идеалъ свободы увлекаетъ всѣхъ утѣсненныхъ, и страшная участь готовится деспоту:

Возникнетъ рать повсюду бранна.

Надежда всѣхъ вооружитъ;

Въ крови мучителя вѣнчанна

Омыть свой стыдъ ужъ всякъ спѣшитъ.

Мечъ остръ, я зрю, вездѣ сверкаетъ!

Въ различныхъ видахъ смерть летаетъ

Надь гордою главой Царя.

Ликуйте, склепанны народы;

Се право мщенное природы На плаху возвело Царя.

И нощи се завѣсу лживой

Со трескомъ мощно разодравъ.

Кичливой власти и строптивой

Огромный истуканъ поправъ,

Сковавъ сторучна исполина,

Влечетъ его, какъ гражданина,

Къ престолу, гдѣ народъ возсѣлъ!

Далѣе въ одѣ восхваляется Кромвель, который на-училъ людей, «какъ могутъ мстить за себя народы». Въ послѣднихъ строфахъ «содержатся прорицанія о будущемъ жребіи отечества, которое раздѣлится на части, н тѣмъ скорѣе, чѣмъ оно будетъ пространнѣе. Упругая власть при издыханіи приставитъ стражу къ слову и соберетъ всѣ свои силы, дабы послѣднимъ махомъ раз­давить возникающую вольность.

«Но человѣчество возреветъ въ оковахъ и, направляемое надеждою свободы и неистребимымъ природы правомъ, двинется. И власть приведена будетъ въ трепетъ. Тогда всѣхъ силъ сложеніе, тогда тяжелая власть

Развѣется въ одно мгновенье.

О! день избраннѣйшій всѣхъ дней!

Мнѣ слышится ужъ гласъ природы,

Начальный гласъ, гласъ божества.

Мрачная твердь позыбнулась, и вольность возсіяла».

 

 

Таковъ демократический идеалъ будущаго, рисуемый Радищевымъ. Конечно, этотъ демократизмъ былъ не къ мѣсту въ концѣ екатерининскаго царствованія: открыто высказывать его оказалось невозможнымъ, и впослѣдствiи въ теченіе болѣе, чѣмъ ста лѣтъ.Радищевъ пострадалъ за свою книгу, провелъ въ ссылкѣ нѣсколько лѣтъ. Но идеи никакими ссылками, никакой репрессiей, никакой цензурной инквизиціей не уничтожаются: вернувшись изъ Сибири, Радищевъ былъ сломленъ физически, въ 50 лѣтъ онъ былъ уже старикомъ, но до самой смерти онъ не измѣнилъ своимъ передовымъ взглядамъ, не могъ при­мириться съ вопіющими непорядками русской жизни, истекающими изъ господства произвола, и писалъ между прочимъ: «То, что существуетъ хотя законно, произ­водитъ иногда нѣкоторый родъ невольнаго въ душѣ от­вращенiя, и чувствительность терпитъ отъ того, что законъ почитаетъ правильнымъ». Отсюда понятно, почему въ день его кончины его начальникъ, графъ Завадовскій, дружески упрекнулъ его: «Эхъ, Александръ Николаевичъ, охота тебѣ пустословить попрежнему! Или мало было тебѣ Сибири!» Увидѣвъ въ этихъ словахъ угрозу, Радищевъ, придя со службы домой, отравился. Таковъ конецъ автора знаменитаго «Путешествія». Но ни его имя ни его книга не могли умереть. Его завѣты передались всей русской интеллигенцiи, ими вдохновлялись декабристы и Пушкинъ, они привели въ 1861 году къ освобожденiю крестьянъ, въ нихъ же было и зерно совершающагося на нашихъ глазахъ раскрѣпощенiя всей русской земли.

 

 

 

Наши контакты

e-mail:
oldbook2004@gmail.com

skype: alex-art38

телефоны:
(063) 314-84-91
(093) 149-82-73
(096) 464-03-49

Покупка книг:

Покупка книг - старинных, антикварных, букинистических в Киеве, Одессе, Харькове, Донецке, Днепропетровске, Запорожье, Крым, Кривой Рог

(нажмите для отправки)

 

Корзина

Корзина пуста.