Покупка и продажа книг

антикварные, букинистические книги

Покупаем книги преимущественно до 1850 г.

Наши услуги:

  • покупка старинных книг (Киев, Одесса, Донецк, Харьков, Львов, Днепропетровск)
  • продажа антикварных книг

Ждем Ваших звонков!

Поделиться:

 

Вы здесь

Азадовский М. К. Из старых альманахов. Забытые рисунки Федотова. 1918

 

Как ни часто привлекала к себе внимание исследователей трагическая фигура Федотова, мы все же и до сих пор не имеем биографии художника. То, что воссоздано по дошедшим обломкам его жизни и обрывкам творчества, скорее можно назвать «житием», чем жизнеописанием. Вокруг имени художника сложилась легенда; ее основной стержень—одиночество Федотова, полная отчужденность от окружающей жизни. Жизнь его — жизнь одинокого творца. Отсвет этой биографической легенды падает и на изучение Федотова, как художника. В творчестве, как и в жизни, мыслится он обособленным, одиноким, оторванным от общего развития искусства и современной ему среды.

 

 

Павел Андреевич Федотов.

 

Так, Стасову и Сомову представлялся он предтечей нового искусства, создателем нового, «еще небывалого в русской школе живописи, направления»; художником, впервые затронувшим «такие глубокие ноты в русском искусстве, каких до него еще никто не брал». Его появление рисуется «нежданным - негаданным» и «промелькнувшим, как блестящая ракета, на фоне отсталого искусства, каким являлись у нас живопись и скульптура 40-х годов». Правда, эти мнения были высказаны еще на заре истории русского искусства, но и в более позднее время в работах Дидерихса, Булгакова, Жерве мы встречаем отражение все той же общей точки зрения на Федотова. «Федотов оживил и омолодил русскую живопись, которая до него блуждала в оковах условности». Он — «первый из русских художников открыл для искусства новую область, доселе пренебрегаемую ими, и дал толчок ему, породив своим примером массу подражателей в изучении русских типов, нравов и обычаев». То же на разные лады повторялось и в других работах. Даже у А. В. Бенуа мы встречаем парафразу все той же старой, унаследованной от Сомова, мысли. И он говорит также о совершенно обособленном, исключительном положении Федотова среди современных ему художественных течений, — и только в статьях Н. И. Романова встречается впервые критическое отношение к такому иконописному построению облика Федотова.

 

В ряде статей, посвященных Федотову, он подходит к изучению его с требованием применения определенных методологических приемов. «Необходимо изучать Федотова, пишет он, как и каждого художника, в связи с его средой, учителями и предшественниками, исследуя и хронологически располагая все отдельные его произведения, чтобы при помощи таких отдельных монографий воссоздать потом, как из отдельных кирпичей, органическое цельное здание русского искусства». Уже такая формулировка, поставленная во главу угла, неизбежно выдвигала новый вопрос, оставленный в стороне прежними критиками и биографами Федотова,— вопрос «об определении творчества его, как одного из исторических звеньев в развитии русского искусства». Вопреки распространенному мнению, автор категорически утверждал, что «русский жанр начался не с Федотовым». Он развивался медленно, но неуклонно. Он начался еще с безлично этнографических иллюстраций к Герберштейну и Олеарию и достиг особой высоты в интимном творчестве Венецианова. Эти разнообразные элементы, внесенные в русское искусство своими предшественниками, воспринял Федотов. Он сумел «слить их, наконец, в одно органическое целое, впервые дав в своих картинах образцы истинно художественного реализма, глубоко национального не только по внешней форме, но и по внутренней». Именно, в этом, по мнению автора, сущность значения Федотова в русском искусстве, — и с этой точки зрения, Федотов является уже явлением не случайным и неожиданным, а строго закономерным, не «мощным зачинателем», а скорее «завершителем».

 

Исследования Н. И. Романова представляются очень крупным и значительным шагом вперед в изучении Федотова, но и они кажутся как бы неоконченными. Автор, точно, остановился на полдороге. Из выдвинутых им трех основных моментов изучения художника: предшественники, учителя, среда — он останавливается подробно и внимательно лишь на первом. Слегка касается второго и совершенным молчанием обходит третий. А между тем, если нельзя изучить художника, не установив его связи с предшествующими явлениями, то еще менее это возможно без выяснения современных ему художественных и идейных исканий, ибо, устраняя одно недоумение, мы сейчас же наталкиваемся на другое. «Федотова нельзя считать главной и основателем того реального направления, которое так пышно расцвело в творчеств передвижников, но он», пишет Н. И. Романов: «выработал длянего почти все необходимые средства и подготовил самую возможность его появления». Каким же образом смог выполнить эту грандиозную задачу «скромный офицер-самоучка»? Кто направил его руку, на кого опирался он в своей работе, или же, действительно, он прошел одиноким среди иных и чуждых ему современных веяний ? Ссылка на прошлое, на преемственность объясняет мало. Недостаточно сказать о художнике, что он появился, как «результат определенного исторического процесса развития искусства» — на смену тем или иным художественным явлениям приходит не отдельный художник, но художественное явление. И было бы глубоко ошибочным стремиться ограничить его личностью единого творца. Наряду со всяким великим мастером подвизается большая ли меньшая группа других тружеников искусства, которые, по счастливому выражению Фромантена, «следуют за ним или идут впереди, отворяя двери истории, хотя 6ы затем, чтоб самим тотчас же исчезнуть». В их работах, по большей части, забываемых уже ближайшими потомками, таится истинная душа времени — вкусы и настроения общества, его увлечения имеют в них верное и точное отражение,—и нельзя постичь общий художественный фон эпохи без них.

 

 

Федотов же всегда изучался и рассматривался вне такого фона, в ряду явлений противоположных. Оттого-то таким до ослепительности ярким рисовался его художественный облик и так затемнено было истинное понимание его. Оттого-то так часто авторы, писавшие о Федотове, вынуждены были прибегать к таким рискованным и малозначащим объяснениям, как «самобытность», «исключительность» и пр. Таких словечек накопилось не мало в Федотовской литературе.

В значительной степени способствовало этому и то, что Федотов изучался всегда несколько односторонне. Им интересовались, главным образом, как живописцем. И хотя еще Сомов указал на важное значение для понимания Федотова его многочисленных (преимущественно карандашных) рисунков, исследователи как-то всегда небрежно обходили их. Даже Н. И. Романова интересуют они не сами по себе, а лишь в качестве материала, имеющего как бы служебный характер, как источник для уяснения некоторых моментов развития художника. Деятельность же Федотова, в целом, как «рисовальщика-карандашиста» всегда остается в тени.

Между тем именно эта сторона художественной деятельности Федотова может в значительной степени пролить свет на многие стороны его творчества, позволить постигнуть те корни, которыми оно питалось, и осветить, быть может, самую «загадку» его появления.

Установившимся труизмом по отношению к Федотовским рисункам является ссылка на влияние западных художников, известных ему по репродукциям. Хогарт, Вильки, Гаварни — к ним хотят свести все многообразие его карандаша. Сначала Федотов увлекался методическим проповедничеством Хогарта, случайное знакомство с гравюрами Вильки направляет его в сторону интимного изображения обыденности, наконец, художник переходит к тому «фельетонному иллюстрированию жизни», которое нашел и полюбил в рисунках Гаварни.

Такова обычная схема. Она и мало доказана и не вполне соответствует хронологии. Опровергают ее и некоторые новые факты его биографии, — стоит только вспомнить усиленный интерес художника к изучению Микель - Анджело, как раз в эпоху своего гаварнизма. Да и все это обычное построение слишком обще и поверхностно, чтобы могло что-либо объяснить. Оно скользит по поверхности явления, не проникая в глубину его. Возникает вопрос, почему же именно эти художники, а не другие, послужили Федотову образцом для подражания. И неужели факта случайного знакомства с творчеством того или иного художника достаточно было Федотову для того, чтобы изменить свой творческий путь, с легким сердцем перейдя от Хогарта к Гаварни.

Обращаясь за поисками источников Федотовского вдохновения на Западе, критика забывала родную действительность, не заметив, что в ней-то, главным образом, и покоятся корни искусства Федотова. И больше, — чем пристальнее станем мы всматриваться в явления тогдашней художественной жизни, чем внимательнее станем их изучать, тем все дальше и дальше отойдем от старых, предвзятых мнений об одиночестве Федотова, обособленности его и пр. Наоборот, с несомненной ясностью обнаруживается глубокая и органическая связь его с многими художественными явлениями своего времени. Наряду с Федотовым подвизается целая группа художников, которые работают в одном и том же направлении, преследуют одинаковые задачи и которых интересуют однородные темы. Как раз в эти годы распускается пышным цветом русская книжная иллюстрация с такой блестящей плеядой имен во главе, как Щедровский, Тиим, Агин, Степанов, Рудольф Жуковский и другие. Это был момент, когда иллюстрация порывает сладкие путы романтизма, в очаровательном плену которого еще так недавно находилась, и под влиянием могучего толчка, данного литературой, решительно вступает на новый путь. «Иллюстрация», пишет ее историк, В. А. Верещагин: «также начинает черпать свое содержание и материалы из действительной жизни, все более крепнет и развивается в этом направлении и, наконец, в начале сороковых годов приобретает впервые тот самобытный и национальный характер, которому она обязана своими лучшими произведениями. С этого времени русская книжная иллюстрация вступает в самый блестящий период своего расцвета. Воспроизведения типов, костюмов и нравов, бытовых картинок, портретов знаменитых современников и современниц, а иногда и карикатур на них, характеристических особенностей того или иного класса, выдающихся событий, изображение, одним словом, всей действительной жизни во всех ее разнообразных и ярких проявлениях составляют с этих пор ее исключительную задачу».

"Два помещика".

Тому, кто знаком с характером карандашных рисунков Федотова, ясна глубокая родственная близость его с этим течением. Эта близость поддерживалась и его тесной связью с главнейшими деятелями иллюстрации. С некоторыми он учился в Академии, с иными поддерживал приятельские и даже дружеские отношения. Он был знаком и с Агиным и с Тиммом (в Русском Музее имени Александра Ш хранится лист карикатур Федотова с зарисованными среди них портретами братьев Агиных; в бывшем Плюшкинском музее во Пскове находился портрет Федотова, работы Тимма. Общеизвестна тесная и нежная дружба его с А. Бейдеманом и Л. Жемчужниковым; близким другом Федотова был также гравер Бернардский.

Общение с ними не могло пройти бесследным для такого чуткого и восприимчивого художника, каким был Федотов. И это многое раскрывает нам. Становится ясным то звено, о котором забыл вдумчивый автор статей о Федотове в «Старых Годах». В истории творчества Федотова этим второстепенным и забытым Деятелям русского искусства принадлежит видное место. Это они помогли Федотову выработать технику и приемы истинно реального творчества. Их скромные работы дали ему, наконец, то, что он так тщетно искал и чего не мог найти в чаровавшем, но для него слишком далеком от жизни, творчестве Брюллова. Вместе с ними шел он по дороге сближения искусства с жизнью, все более обогащая свой художественный кругозор и включая в рамки своего творчества все более широкий и разнообразный житейский материал. И, конечно, не случайное знакомство с гравюрами Гаварни привело его к изучению французского мастера. К нему пришел Федотов вместе с ними же, своими младшими спутниками и товарищами, для которых Гаварни был и любимым образцом для подражания, и учителем, направлявшим их карандаш, у которого они частенько даже просто - напросто поворовывали.

Общностью тем и интересов не исчерпывается совместная работа Федотова с современным ему поколением художников - иллюстраторов. Он принял участие в их трудах и замыслах и вместе с ними вписал свое имя в историю русской книжной иллюстрации. Правда, вопрос об участии Федотова в работах иллюстраторов 40-х годов еще ни разу не ставился в литературе. Он не подымался ни биографами Федотова ни историками нашей книжной иллюстрации. История последней, вообще, только еще начинается. До сих пор не собраны биографические материалы даже о главнейших ее деятелях, не раскрыты псевдонимы, не определены анонимные рисунки и т. д. С другой же стороны, постановке этого вопроса мешала скудость биографических сведений о Федотове. Имеется только весьма важное и определенное свидетельство Дружинина о намерении Федотова в конце сороковых годов издавать совместно с Бернадским иллюстрированный журнал типа Парижского Charivari или «Ералаша» Неваховича. Намерение это не осуществилось, но Федотовым было заготовлено изрядное количество рисунков и набросков для этого издания. Наконец, немалую роль сыграла и привычная традиция, драпирующая Федотова в тогу гордого одиночества.

Но традиционные оценки Федотова все более и более теряют свое значение, падая по мере того, как растет и углубляется наше знакомство с его творчеством. Федотовское достояние, в большей части растерянное и раскиданное по разным местам, постепенно увеличивается. Понемногу раскрываются двери частных собраний, неожиданно появляется на свет то, что, казалось, было безнадежно утраченным, и все полней и ясней вырисовывается истинный облик художника. Но не только во власти чьих-то цепких рук покоятся памятники творчества Федотова, — они таятся и в глуши библиотек на полках, где нашли приют всеми забытые и никем не читаемые, покрытые густой пылью, журналы и альманахи старых годов. Подойдем к ним, стряхнем бережно пыль с их переплетов, перелистаем пожелтевшие страницы — и на нас глянут полные свежести и очарования, четкие рисунки тонкого и чуткого мастера.

 

 

В 1847 году Некрасов задумал издать в качестве приложения к «Современнику» литературный сборник, под названием «Иллюстрированный Альманах» К участию в нем Некрасов сумел привлечь целый ряд известных писателей и художников. В альманахе приняли участие Даль, Дружинин, Достоевский, Майков, Панаев, Головачева - Панаева (под псевдонимом Станицкий), Гребенка, А. Станкевич, а из художников — Агин, Невахович, Степанов, давший, кроме нескольких иллюстраций к рассказам, восемь великолепных карикатур на современников. Альманах был уже совершенно готов, разрешен цензурой, как над ним стряслась беда. Наступил 48-й год — а с ним новые веяния и у нас. Усилился цензурный террор и одной из первых жертв его был Некрасовский альманах. Уже разрешенный и подписанный цензором, он был снова пересмотрен и на этот раз запрещен.

Сложенные несброшюрованные экземпляры валялись на чердаке у Некрасова и потихоньку разворовывались его лакеем для продажи букинистам. Некоторые из этих экземпляров, почти всегда плохой сохранности, можно изредка встречать в различных книжных собраниях.

Невольно обманутую публику Некрасов удовлетворил в следующем году изданием другого альманаха, под названием «Литературный Сборник». Но последний уже не имел такого интереса и был гораздо беднее, как по содержанию, так и по иллюстрациям. В нем имелось кое-что и из материала запрещенного альманаха, но в тщательно замаскированном виде. «Цензура и слышать не хотела о чем-либо, напоминающем «Иллюстрированный Альманах», рассказывает А. Я. Головачева - Панаева. Так, например, рассказ Станкевича «Дурак Федя» превратился в «Литературном Сборнике» в «Фомушку». Сказка М. Сааруни, бывшая в «Альманахе» под названием «Три Хашшаша» в «Сборник» вошла и под иным заглавием и с новой подписью автора: «Египетская Сказка» М. Гамазова. Повесть же Станицкого, рассказы Майкова, Дружинина, Достоевского погибли и появились в печати — некоторые только через 20, а некоторые и через 40 лет. Исчезли из сборника замечательные карикатуры Степанова. Прочий иллюстрированный материал, отчасти уцелел и проник в новый сборник, но также путем контрабандным: под видом иллюстраций к анонимному «Трактату о физиономике», с которым они не имели ровно ничего общего. Имена художников из оглавления также были удалены.

В числе художников - иллюстраторов, принявших участие в альманахе, кроме упомянутых известных Агина, Неваховича и Степанова, было еще два: один — автор рассказа «Три Хашшаша» («Египетская Сказка»), сам иллюстрировавший свое произведение, другой—художник, скрывшийся под литерой «Ф**», давший рисунки к целому ряду рассказов сборника.

Эта подпись впервые встречается в иллюстрированных изданиях того времени. Встречается ли она еще где-нибудь, мы не смогли пока выяснить. Во всяком случае, мы не нашли никаких указаний по этому поводу ни в труде Верещагина ни в других, посвященных русской книжной иллюстрации, трудах (Ровинский, Обольянинов, Тевяшов и др.). Не дают никаких указаний названные труды и для решения вопроса об имени художника, скрывшегося за этой подписью.

В то время было в обычае подписывать рисунки только начальными буквами имени и фамилии. Так, Агин подписывался монограммой из трех «А». В. Тимм — или монограммой, составленной из сочетания букв «В» и «Т» или просто «В. Т.»; Е. Коврыгин — «Е. К.»; Р. Жуковский — «Р. Ж.»; П. Семечкин — «П. С.» или «С.» и т. д. И вполне естественно искать в подписи «Ф.» начальную букву фамилии Федотова (Федотов писал свою фамилию и через «Ф» и через «Ѳ», но второе написание встречается значительно реже). Это предположение поддерживается и целым рядом других соображений.

Альманах был закончен в 1848 году, подготовительные работы начались в 1847-м. В это время в кружках художников и литераторов уже определенно говорили о новом крупном и интересном жанристе и по рукам ходила написанная Федотовым рукописная поэма «Майор», — таким образом, имя Федотова уже пользовалось достаточной известностью для того, чтобы Некрасов в поисках сотрудников обратил внимание и на него. Наконец, в кружок «Современника» он мог войти благодаря одному из своих лучших друзей А. В. Дружинину, который как раз в это время сблизился с Некрасовым и его друзьями. Кстати отметим, что среди рассказов, иллюстрированных Ф**., был и рассказ самого Дружинина «Лола Монтес».

Подробное знакомство с иллюстрациями вполне подтверждает эту гипотезу. Известно, как любил Федотов вводить в композиции свое собственное изображение. Этому художник остался верен и в данном случае. В иллюстрации к рассказу Достоевского «Ползунков» (стр.5), изображающей сцену издевательства над злосчастным героем рассказа, в числе зарисованных персонажей не трудно узнать и самого Федотова (со свечой). Наконец, можно установить портретное сходство между типами Федотовских рисунков и рисунков Ф**.

"Встреча на станции".

Так, например, иллюстрация к рассказу Панаева, изображающая бывшего человека, «отставного дебошира», представляет собой не что иное, как видоизменение одного из известных рисунков Федотова: «В магазине обуви». На рисунке — перед господином, примеривающим сапоги, стоит оборванец, просящий милостыню. В руке он держит какую-то бумагу, вероятно, какой-нибудь аттестат. Внизу подпись: «Служа несколько лет во флоте, в пехоте, в артиллерии и кавалерии, по слабости здоровья и по несправедливости начальства должен был выйти в отставку, обременен семейством, будьте благодетель...» На иллюстрации альманаха изображен тот же оборванец, только в измененном, согласно рассказу, одеянии. Общий же тип, черты лица и, даже, поза, — совершенно одинаковы.

Едва ли в приведенных фактах можно видеть только случайное совпадение. Едва ли можно сомневаться в тожественности Ф** и Федотова. Всего Федотовым было сделано 8 рисунков для «Альманаха». Из них не связан с текстом только рисунок «Два помещика» (заставляющий вспомнить о рассказе Тургенева с тем же названием) — все прочие являются иллюстрациями литературного материала сборника. Федотов иллюстрировал следующие рассказы: И. И. Панаева «Встреча на станции», А. Станкевича «Дурак Ѳедя» (в «Литературном Сборнике» — «Ѳомушка»), Достоевского «Ползунков» и Дружинина «Лола Монтес». Из этих рисунков большинство вошло и в «Литературный Сборник». Не вошли только те, которые были не на отдельных листах, а в тексте (кроме, конечно, Степановских карикатур, неразрешенных цензурой). Не вошла в «Сборник» и иллюстрация к Панаевскому рассказу.

Еще Сомов отметил, «что самую сильную сторону произведений Федотова составляет не движение людских масс, не картинность их расстановки, а характеристики отдельных лиц и положений». И Федотов, сам сознавая это, любил останавливаться именно на последних. Это сказалось и в иллюстрациях. Только в одном рисунке — иллюстрация к «Ползункову» — он дает сценку, все остальные рисунки — портретные характеристики. Для иллюстрации Панаевского рассказа Федотов воспользовался, как уже было отмечено, одним из имевшихся в его альбомах рисунков, видоизменив его соответственно авторскому описанию. Панаев так рисует своего героя: «Этот чудак был среднего росту с лицом опухлым и небритой бородой. Шея его была обвязана пестрым бумажным носовым платком, сюртук был весь в заплатках; левый лацкан сюртука, подбитый красным сукном, пристегивался к третьей пуговице правого борта; на левом едва держались только две пуговицы — верхняя и нижняя; белые холстинные шаровары, заправленные в дегтярные сапоги дополняли весь его наряд». Все эти ремарки автора Федотов тщательно воспроизводит. Здесь, как и в живописи сказалась его манера — он не любил писать «из головы». Ему была всегда нужна натура. Отсутствие ее в данном случае возмещалось точным и подробным описанием автора. Но этот рисунок нельзя признать удачным, так как он значительно испорчен гравером, особенно изображение проезжего: неправильная несвободная посадка, скверный рисунок рук, трубка слилась с усами и т. д. Вероятно, это и было причиной того, что этот рисунок, хотя он и на отдельном листе, вне текста, не попал в «Литературный Сборник».

"Дурак Ѳедя" ("Ѳомушка").

Столь же тщательно переданы и все детали авторского описания в рассказе А. Станкевича. Вместе с тем, Федотов сумел тонко уловить весь общий облик забитого несчастного «дурачка» — этого «столь распространенного явления русской жизни». «Единственно радостными минутами его жизни бывали первые дни весны», рассказывает автор. «Тогда он отправлялся в лес и рвал цветы. Он натыкал их себе на шапку, за пояс, свивал из них венки, вязал целые пуки и, обремененный цветами, с веселым лицом возвращался в село». Этот момент и выбрал для воспроизведения художник. Проникновенно, с глубокой симпатией изображены исхудалые черты «дурачка», его скорбные глаза и все измученное лицо, на миг просветленное полу радостной, полу детской улыбкой. «Улыбка, в которой» говорит автор: «были и смутное чувство унижения, и детская боязнь всех здоровых, сильных и умных, и которая раздирала сердце».

Менее интересна иллюстрация к рассказу Дружинина «Лола Монтес». Да и сам рассказ весьма слаб в художественном отношении. Написанный со свойственным Дружинину пафосом, с пламенной защитой права сердца на свободный выбор и резким протестом против гнета семьи, —с внешней стороны рассказ мало убедителен и не выдержан. По справедливому замечанию одного из критиков, в нем силен привкус бульварности. Дурным тоном бульварного романа, поверхностными и крикливыми чертами описана и сама героиня, прозванная за свое уменье ездить верхом, а еще больше за причуды и капризы, Лолой Монтес. Ее девиз — «Лучше погубить себя, но не по чужой, а по своей воле». Ея внешность — «обворожительна». «Я была чудно, страшно хороша. Глаза мои дико блестели, будто искры сыпались из них, щеки мои были бледны, но кровь прилила к губам, волосы мои в беспорядке падали на плечи, грудь тяжко и томительно волновалась ». Подобные места встречаются неоднократно. В конце рассказа — героиня, после свадебного бала, ждет в спальне прихода насильно навязанного ей мужа: "Я жду тебя, гнусный старик! Я не убью тебя. Но, Боже мой, не дай мне умереть пока, пока я не погублю этого человека, покуда я не отомстила ему! Я доберусь до тебя, опутаю тебя моими ласками, буду твоей любовницей, пока не буду иметь тебя под своими ногами... Я покрою срамом имя твое" и т. д.

"Лола Монтес".

Федотов, несомненно, чувствовал всю искусственность и фальшь созданного его другом образа, и довольно искусно обошел представившиеся затруднения, которые ему, глубокому реалисту, казались, вероятно, невыносимыми. Он отказался от задачи воссоздать карандашом образ героини Дружининского рассказа. Взамен он дал отвлеченный, чуждый русской жизни, тип красавицы, зарисовав ее в бархатном костюме амазонки, с черной, украшенной страусовым пером, шляпой. Некоторое сходство Федотовского рисунка с одним из портретов самого прообраза Дружининского произведения, настоящей Лолы Монтес, делает возможным предположение, что именно последнюю и имел в виду художник, изображая свою прекрасную наездницу (портреты Лолы Монтес были тогда не редкость в заграничных иллюстрированных журналах — оттуда они могли попасть и в русские). Во всяком случае, этот образ стоит совершенно особняком в галерее созданных Федотовым скорбных, грустящих девушек и женщин.

Более сложные задачи представились. Федотову при иллюстрировании рассказа Достоевского. Но, вероятно, они то особенно и привлекли его внимание, так как он с особенной охотой и любовью остановился над ними, посвятив этому небольшому рассказу целых четыре иллюстрации. Выполнил он свою задачу с несомненным успехом, и иллюстрации к «Ползункову» представляются нам едва ли не удачнейшими из всех прочих.

Наиболее серьезные трудности пришлось преодолеть художнику при желании воплотить в рисунке внешний образ самого Ползункова. Образ последнего в рассказе довольно противоречив и едва ли был ясен до конца самому автору. Вообще, нужно отметить, что этот ранний рассказ Достоевского принадлежит к числу его слабейших произведений. Он слишком примитивен, и образ героя скорее рассказан, чем выявлен в действии или художественной характеристике. Наконец, рассказ страдает излишней подчеркнутостью, о чем говорит уже и сама фамилия героя «Ползунков», а по первоначальному замыслу «Пресмыльков». Достоевский хотел нарисовать сатиру, создав образ добровольного шута, пресмыкающегося, унижающегося, но по своему нравственному уровню стоящего все же выше тех, кто стоит выше его по весу и положению в обществе и кто, оплачивая его шутки, покупает право издевательства над человеком. «Это был честнейший и благороднейший человек», говорит о своем герое полусерьезно, полуиронически автор: «но с одной маленькой слабостью — сделать подлость по первому приказанию, лишь бы угодить ближнему». «Добровольные шуты — даже не жалки», говорит он далее, но этот смешной человек вовсе не был шутом из профессии. В нем оставалось еще что-то благородное. Живя чужими насмешками, он боялся их и, позволяя смеяться над собою, страдал за тех, кто позволял себе издеваться над ним. И в это время «его сердце ныло и обливалось кровью, что его слушатели так неблагородны, так жестокосердны».

«Наружность его была такова, что невольно приковывала к себе внимание и сейчас же возбуждала самый неумолкаемый смех». «Всего же смешнее было то, что он был одет почти так же, как и все, не хуже, не лучше, чисто, даже с некоторой изысканностью и с поползновением на солидность и собственное достоинство. Это равенство наружное и неравенство внутреннее, его беспокойство за себя и в то же время беспрерывное самоумаление, — все это составляло разительнейший контраст и достойно было смеха и жалости».

Уже все эти описания ясно показывают трудность, реального воспроизведения этого образа, да еще особенно для Федотова, столь считающегося с авторскими ремарками. Тем более, что дальнейшее стремление Достоевского к детализации осложняло эту задачу, делая образ еще расплывчатее. Но все же художник, видимо, охотно принялся за эту работу и во всех 4 иллюстрациях к этому рассказу зарисовал Ползункова. На двух рисунках Федотов изобразил его со своим патроном; на одном он зарисован в дурацком колпаке, с лицом, искривленным от боли, среди издевающейся над ним компании. Один почтенный господин с бакенбардами защемил руку Ползункова табакеркой и, поддразнивая кошельком, заставляет его прыгать, другие (среди них Федотов зарисовал и себя) поджигают подвешенные к сюртуку Ползункова какие-то ленточки. Такой сцены буквально — нет в рассказе и она является иллюстрационным дополнением самого художника. Наконец, на последнем рисунке, перенесенном и в "Литературный Сборник", дана портретная характеристика Ползункова. Он изображен очевидно в минуту займа.

Иллюстрации к рассказу "Ползунков".

 

Этот рисунок особенно удачен. «Целых шесть лет пробивался Ползунков займами», говорит Достоевский: «и до сих пор не сумел составить себе фигуры в эту интересную минуту». «Боже мой, какой это был заем! И с каким видом он делал его!» Его лицо, по описанию Достоевского, выражало одновременно «и стыд, и ложную наглость, и досаду с внезапной краской, в лице, и гнев, и робость за неудачу, и просьбу о прощении, и сознание собственного достоинства, и полнейшее сознание собственного ничтожества». Ответить карандашом этому образу, воплотив все эти душевные противоречия, — было задачей заманчивой и вполне достойной такого художника, как Федотов. И он мастерски разрешил ее. Созданный им Ползунков, с его угловатым, сморщенным лицом, с прищуренными, беспокойно выглядывающими глазками, и в то же время проникнутый какой то затаенной печалью, оставляет глубокое и сильное впечатление. Своим непосредственным чутьем художника Федотов разглядел истинный образ за этими много и противоречивыми описаниями и внес в него нужный корректив. Его Ползунков безгранично жалок, но не возбуждает смеха. И едва ли психологическая правда не на стороне художника. Судорожное, страдальческое лицо Ползункова скорее возбуждало бы сожаление, проникнутое даже некоторой симпатией, если бы не было в его лице и фигуре чего-то неуловимо - отталкивающего, чего-то, действительно, ползучего, пресмыкающегося.

 

Последняя черта особенно подчеркнута в рисунках, где Ползунков зарисован вместе со своим патроном. На одном из них мы видим его в момент получения взятки, содранной им со своего же начальника. Но этот рисунок не вполне отвечает соответственному месту рассказа. У Достоевского Ползунков, принимая взятку, чувствует себя крайне неудобно, сконфуженно. «Ну, вот, ни жив ни мертв, губами шевелю, ноги трясутся; ну, виноват, виноват, совсем виноват, в пух засовестился, готов прощенья просить у Ѳедосея Николаевича». Всего этого совершенно не видно на рисунке. Наоборот, ІІолзунков полон лукавства и лицемерного сожаления к своей жертве. Голова его склонена почтительно на бок, руки разведены в сторону, глаза полунасмешливо прищурены и тонкие губы чуть сдерживают усмешку. В этом рисунке (стр. 84) уже заметен уклон в сторону карикатурности. Этот элемент карикатурности еще более усилен в следующем рисунке — Ползунков получает отставку (стр. 29).

 

 

"Ползунков".

 

Великолепен и, дважды зарисованный, Ѳедосей Николаевич, начальник Ползункова. Федотова должен был особенно привлечь этот тип чиновника - бюрократа. В нем он почувствовал несомненное родство со своим «Кавалером». Перед нами то же самое лицо, тот же «Кавалер», но уже вышедший в люди и поднявшийся до «степеней известных». В свое время Федотовский чиновник неоднократно комментировался. В нем видели мастерское обобщение целой полосы русской жизни, художественное воплощение одной из самых гнойных ее болячек. Это хорошо поняла и цензура, запретив было сначала орден на груди чиновника и приказав изменить заглавие. Ярким выразителем этого отношения общества и критики к картине Федотова служит статья Стасова. «Взгляните этому чиновнику в лицо», писал он —«перед нами понаторелая одервенелая натура, продажный взяточник, бездушный раб своего начальника, ни о чем уже более не помышляющий, кроме того, что даст ему денег и крестик в петлицу. Он свиреп и безжалостен, он утопит кого и что хотите, и ни одна складка на его лице из риноцеросовой шкуры не дрогнет. Злость, чванство, бездушие, боготворение ордена, как наивысшего и безапелляционного аргумента, в конец опошлившаяся жизнь, — все это присутствует на этом лице, в этой позе и фигуре закоренелого чиновника, в халате и босиком, в папильотках и с орденом на груди». Этой блестящей характеристике, вычитанной Стасовым на лице Федотовского «Свежего кавалера» вполне соответствует созданный Достоевским Ѳедосей Николаевич. Федотовским же карандашом эта связь особенно подчеркнута. И в иллюстрациях к рассказу Достоевского, как и в картине своей, он сумел выявить то, что на языке критики 40-х годов называлось «идеей чиновника».

 

 

 

Рисунками в Некрасовском альманахе едва ли ограничилось участие Федотова в иллюстрированных изданиях. Есть основания предполагать авторство Федотова в ряде рисунков «Иллюстрации» и других изданиях. Впрочем, мы высказываем это пока только в виде предположения, еще не имея в руках достаточного материала для полного его обоснования, но во всяком случае и опубликованная здесь страничка Федотовского творчества достаточно ярка и показательна.

Она не только обогащает фактические сведения о Федотове, увеличивая его растерянное наследство рядом новых рисунков, она сближает имя его с именами Некрасова и Достоевского и, определенно связывая его с плеядой иллюстраторов 40-х годов, дает много для уяснения его роли и места в общем ход развития русского искусства.

«Федотовская легенда» постепенно падает. Вместо одинокого творца, идущего своим путем среди иных и чуждых ему веяний искусства, встает образ художника, живущего и творящего в центре не только художественных, но и литературных течений своего времени. Вместе с тем определенно вырисовывается и значение тех, кто шел одной дорогой с: Федотовым, помогая ему в трудной работе творческого самоопределения.

Федотова часто называют Гоголем русской живописи. Это, ставшее шаблоном, сравнение гораздо глубже, чем оно кажется с первого взгляда. Есть, действительно, очень много общего в судьбах того и другого. Сходна и их историческая роль в русском искусстве. Вопрос о том месте, которое занимают произведения Гоголя в ряду современных ему памятников словесного творчества, подробно разработан Н. А. Котляревским. И не безынтересно припомнить некоторые строки его исследования. «У Гоголя были помощники-писатели, которые прокладывали ему дорогу или вместе с ним трудились над одним делом», пишет он. И «эту работу писателей второго, а иногда и третьего ранга, нельзя упускать из виду. Как бы по своей эстетической ценности она ни была еще несовершенна, в общей сложности она представляла довольно значительное литературное богатство и свидетельствовала о развивающейся и торжествующей тенденции сблизить современную жизнь с искусством... Вся эта иной раз кропотливая работа наблюдателей-жанристов и бытописателей-моралистов уравнивала дорогу, по которой должен был пойти истинно - сильный талант, призванный дать настоящую художественную форму разрозненным наблюдениям над жизнью».

Творчество это было мало оценено современниками и забыто потомками, но оно сделало свое дело, «подготовив общество к достойной встрече истинного таланта, в созданиях которого тенденция настоящего реализма и народности должна была восторжествовать окончательно... и такой талант не заставил себя долго ждать». «Приемы реального воспроизведения жизни и интерес к бытовым ее сторонам, тенденция изображать не одну лишь лицевую сторону действительности, а также ее изнанку, отсутствие в писателе отвращения к житейской пошлости и грязи, стремление эту грязь претворить в художественный образ — все эти черты «натуральной школы», отцом которой считался Гоголь, существовали в нашей литературе задолго до появления его рассказов, и ему в данном случае пролагать новых путей не приходилось».

В искусстве изобразительном, «хотя и с некоторым опозданием» происходил тот же процесс. Роли Гоголя в литературе вполне соответствовало положение Федотова в живописи, — и его появление не было «нежданным-негаданным» и ему, так же, как и Гоголю, «не приходилось пролагать новых путей». Почва для его появления была достаточно подготовлена работами его предшественников. Но тогда, как эти «младшие спутники» художника, все эти Агины, Тиммы, Неваховичи так и не смогли подняться выше бойких и занимательных рассказиков, Федотову удалось найти «настоящую художественную форму разрозненным обобщениям над жизнью» и созданием «Майора» и «Свежего Кавалера» блестяще завершить эпоху 40 – х годов.

 

 

Наши контакты

e-mail:
oldbook2004@gmail.com

skype: alex-art38

телефоны:
(063) 314-84-91
(093) 149-82-73
(096) 464-03-49

Покупка книг:

Покупка книг - старинных, антикварных, букинистических в Киеве, Одессе, Харькове, Донецке, Днепропетровске, Запорожье, Крым, Кривой Рог

(нажмите для отправки)

 

Корзина

Корзина пуста.